Слова капали ядом. Они были медленными, тяжелыми, как кованые цепи, оплетающие её.
Элисон отшатнулась, отчаянно пытаясь сохранить самообладание. Она вцепилась пальцами в ткань одежды, чтобы руки не дрожали.
— Ты так зависим от секса? — прошипела она, её голос был натянут, как струна на грани разрыва.
Уилл на мгновение замер... а затем медленно, с той кошачьей, ленивой грацией, что всегда предшествовала его самой опасной ярости, усмехнулся.
— Да, — его голос стал тихим, почти нежным, но от этого ещё более страшным. — Я очень зависим от секса. Особенно от секса с тобой.
Он сделал шаг вперёд, настолько близко, что Элисон почувствовала, как его жар обжигает её кожу, как каждый его вдох словно притягивает её к нему.
В его глазах горел такой огонь желания, что она поняла: это не просто вожделение. Это была жажда обладать. Подчинить. Заставить быть его.
— Нет, и ещё раз нет! Я ухожу! — голос Элисон сорвался на крик, дрожащий от смеси страха и гнева. Резким движением она толкнула его в сторону, вырываясь из тяжёлой, душной ауры его власти. Её тело, словно пробуждённое к жизни, стремглав рванулось к выходу, шаги стали быстрыми, неровными — бегство, отчаянное, почти животное.
Но стоило ей сделать лишь несколько шагов, как за спиной раздался его голос — ледяной, полон презрения:
— Почему ты такая непослушная?
Элисон не успела обернуться. Уилл догнал её за два длинных шага, словно хищник, и прежде чем она смогла вскрикнуть, её тело оказалось в его руках. Он поднял её легко, без малейшего усилия, будто она ничего не весила. Его захват был железным, безжалостным.
— Поставь меня на пол! — закричала она, яростно извиваясь в его руках. Её кулаки колотили его в грудь, в плечи, но он даже не дрогнул. Его лицо оставалось непроницаемым, как у человека, привыкшего добиваться своего.
Уилл шёл вперёд, его шаги были уверенными и тяжелыми, и ни мольбы, ни слёзы, ни удары не могли остановить его. Он нёс её, как свою добычу, прямо в сердце своей территории.
— Уилл, пожалуйста, не делай этого... — её голос дрожал, словно тонкая стеклянная нить, готовая лопнуть от любого прикосновения.
Но он молчал. Для него её слова были пустым шумом, не стоящим ни секунды внимания.
Он внёс её в свою спальню — просторную, роскошную, но холодную, как ледяная крепость. Запер дверь за собой на ключ, и только тогда аккуратно опустил Элисон на кровать. Её тело врезалось в матрас с такой лёгкостью, что она инстинктивно попятилась, словно загнанное животное.
— Пожалуйста... — её шёпот был почти неслышным. Она больше не могла кричать — страх парализовал горло.
Уилл стоял напротив неё, высокий, спокойный, словно сам воздух в комнате стал тяжелее от его безмолвного давления.
— Теперь ты понимаешь, что я добиваюсь всего, чего хочу? — спросил он ровным голосом. Спокойным. Как будто не обращал внимания на её слёзы и отчаяние.
Элисон вскинула на него взгляд, полный боли и гнева.
— Почему ты такой?! — сорвалось с её губ, её крик был больше похож на молитву, на отчаянный рывок к свободе. — Почему ты делаешь то, чего другие бы никогда не сделали? Почему я не могу просто уйти?!
На мгновение в глазах Уилла мелькнула странная тень — воспоминание или сожаление — но оно исчезло быстрее, чем она успела в нём разобраться. Его лицо вновь застыло в маске ледяного спокойствия.
— Вот такой я парень, — усмехнулся он холодно. Его слова звучали почти буднично, будто речь шла о каком-то товаре. — Мне нравится доминировать.
Он сделал несколько шагов, вальяжно опустился в кресло, раскинувшись там с ленивой уверенностью человека, для которого сопротивление — лишь слабая забава.
— Насчёт свадьбы... — продолжил он небрежно. — Мы поженимся. Только на время беременности. После рождения ребёнка ты будешь свободна.
Элисон стояла, скованная, словно прикованная к полу, каждое его слово было, как новый удар. В её груди с каждой секундой нарастала паника.
— Тогда зачем вообще весь этот цирк? — голос Элисон дрожал от злости, но за ним явственно чувствовалась беспомощность, словно тонкая трещина, готовая превратиться в бездну.
Уилл устроился в кресле с ленивой грацией хищника после охоты. Он провёл рукой по влажным волосам, как будто обсуждал не судьбу человека, а очередной скучный деловой контракт. Его взгляд был ледяным, равнодушным, отрешённым, будто она была для него не более чем разменной монетой.
— Чтобы ребёнок родился в браке, — бросил он равнодушно, как произносят самое очевидное из истин. — Я не хочу, чтобы моего сына или дочь дразнили за то, что они внебрачные.