Её пальцы подрагивали, когда она застёгивала молнию на сумке. В горле стоял комок. Но Элисон сжала зубы, не позволив ни одной слезе сорваться. Плакать было роскошью, которую она себе запретила.
Каждая вещь, сложенная в эту сумку, казалась маленькой сдачей — уступкой обстоятельствам, которые отнимали у неё её собственную жизнь.
Когда мать узнала о беременности, она настояла: работа должна остаться в прошлом.
— Ты должна думать о будущем, — твёрдо сказала Саманта, словно забота о будущем означала безоговорочную капитуляцию перед новой реальностью.
Но Элисон знала: каждый отнятый у неё кусочек свободы только сильнее разъедал её изнутри. Работа была последней ниточкой к самой себе — и теперь её тоже не стало.
Она ненавидела Уилла. До дрожи в руках. До удушья в груди.
Каждый его взгляд, каждое спокойное слово — как новые прутья в клетке, куда её загнали. Его присутствие, тяжёлое, неотвратимое, заполняло собой весь её мир. И самое страшное — она больше не видела выхода.
Никто не замечал. Никто не слышал, как её душа кричала в тишине.
Словно во сне, Элисон вышла из комнаты, перекинув сумку на плечо. Гостиная встретила её уютным теплом — фальшивым, обманчивым. На диване сидели её мать и Уилл, беседуя так непринуждённо, словно всё было правильно.
Саманта, со своей привычной добротой, протянула Уиллу чашку чая, улыбнувшись ему так, как могла улыбаться только человеку, которого считала почти семьёй. Элисон стояла на пороге, наблюдая за этой картиной, и боль разрывала её изнутри.
Как могла её мать не видеть? Как могла быть такой слепой?
Этот мужчина разрушал её жизнь медленно, но неотвратимо, забирая у неё всё — мечты, свободу, саму себя.
Ника дома не было. Мать сказала, что он снова уехал «по делам».
В последнее время он часто исчезал. И Элисон, с болезненной тоской в сердце, надеялась: хоть бы в этот раз всё обошлось. Хоть бы Ника не постигла та же незаметная, удушающая ловушка, в которую угодила она сама.
— Дочка, ты уже готова? — голос Саманты прозвучал ласково, но в нём дрожали невидимые миру нотки тревоги, которые она тщетно пыталась скрыть под натянутой улыбкой.
Элисон молча кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Сердце билось в груди болезненными толчками, словно пытаясь удержать её на месте. Но момент прощания уже настал.
Медленно, будто пытаясь отсрочить неизбежное, Саманта поднялась с дивана и подошла к ней. Тёплые ладони охватили её лицо, и Элисон почти физически ощутила, сколько любви, заботы и страха перед будущим скрывалось в этих прикосновениях.
Слёзы заблестели в глазах матери, и Элисон почувствовала, как влажный жар подступает к собственным глазам. Она не могла позволить себе расплакаться. Не сейчас.
С усилием проглотив ком в горле, она обняла мать, вцепившись в неё так крепко, словно это могла остановить всё происходящее. Слёзы всё же прорвались наружу, скатываясь по щекам, обжигая кожу горячими дорожками.
На краю зрения Элисон заметила движение — Уилл сидел на диване, лениво наблюдая за их сценой. Его губы тронула еле заметная, холодная, почти издевательская усмешка. Как будто он видел в их прощании лишь пустую сентиментальность, достойную презрения.
От этого вида внутри Элисон всё оборвалось. Гнев разлился по жилам огненной волной, но она сжала кулаки в ткани маминого свитера, заставляя себя молчать.
— Береги себя, — прошептала Саманта, её голос дрожал так, будто каждое слово давалось с болью. — Ты сильная, милая. Ты справишься. А если что-то случится — сразу звони, хорошо?
Элисон, едва справившись с охватившей её дрожью, кивнула.
— Я буду часто приезжать, — сказала она хриплым голосом, сама не веря в эти слова. Они звучали не как обещание — как молитва.
— Хорошо, — выдохнула мать, ещё крепче прижимая дочь к себе, словно боясь отпустить, словно отпустить — значит потерять навсегда. Она прижалась губами к щеке Элисон в прощальном поцелуе — тёплом, пронзительном, полном безмолвной любви и страха.
Тишину нарушили уверенные, тяжёлые шаги — люди Уилла подошли, не удостоив её ни взглядом, ни вежливым словом. Один из них молча выхватил у неё из рук сумку, второй — чемодан.
Их движения были быстрыми, механическими, как будто они убирали багаж перед перелётом, а не забирали остатки её прежней жизни.
Элисон сжала зубы. Каждый предмет, который они небрежно хватали, был связан с её воспоминаниями, с её прошлым, с той свободной жизнью, которую у неё отняли. А теперь всё это оказалось в руках чужих людей, равнодушных к её боли.
Уилл встал с дивана, медленно подошёл, его холодный взгляд скользнул по ней сверху вниз, оценивая, будто она была частью инвентаря, за который он теперь отвечал.
— Не переживай из-за этих вещей, — его голос был таким же спокойным и ледяным, как всегда. — Всё, что тебе нужно, я куплю новое.