Элисон не могла отвести от него глаз.
Её взгляд скользнул к его рукам — натруженным, с шершавой кожей, покрытой лёгкой пылью земли.
Руки продолжали бережно трогать цветы, аккуратно поправлять стебли, будто он разговаривал с ними на своём, понятном только ему языке.
Она чуть приблизилась, прижимая ладони к себе от лёгкой прохлады ночи.
— Так много гирлянд... — тихо начала она, оглядываясь вокруг, — и лампочек...
На улице уже холодно, а у вас только этот тонкий пиджак. Вам не холодно?
Ветер трепал его светлую рубашку, пробегая по плечам, трогая седые волосы на висках.
Но садовник лишь мягко улыбнулся, словно этот холод был ему добрым другом.
— Ничего страшного, мисс, — отозвался он, чуть пригибаясь к очередному цветку.
— Я с Северных мест родом. Для нас такая ночь — самая что ни на есть тёплая.
Где я вырос — там осень пахнет первым снегом, а не увядшими розами.
Его голос был глубоким, спокойным, полным той особой силы, что приходит только с годами.
Элисон вдруг почувствовала, как её тревога незаметно отступает под этот голос, словно согреваясь изнутри.
Мужчина выпрямился, вытирая руки о тряпку, и внимательно посмотрел на неё.
Его глаза, хоть и старые, сияли живым светом — не любопытством, не судом, а тёплой, искренней добротой.
— Знаете, — сказал он, чуть улыбаясь, — я много лет работаю в этом доме. Видел хозяев, гостей... всякое видел.
Но впервые вижу, чтобы сюда вошла такая девушка.
Красивая... — он чуть прищурился, словно оценивая не внешность, а что-то куда более глубокое. — И не такая, как все.
Элисон ощутила, как щёки её заливает лёгкий румянец.
Это был не просто комплимент — в его голосе было что-то почти отеческое, доброе, как благословение.
— Спасибо, — тихо сказала она, её голос был полон искренней благодарности.
На несколько драгоценных мгновений мир вокруг перестал быть холодным и чужим.
Она чувствовала, как сад, ночь, этот старик словно принимали её, предлагали ей место, где можно было снова почувствовать себя живой.
И вдруг —
как удар в стеклянную тишину —
раздался голос Уилла.
Грубый, властный, обжигающий.
— Элисон!
Что ты там делаешь?! — рявкнул он так резко, что сад, казалось, дрогнул.
Элисон вздрогнула, как от резкого окрика в темноте.
Мгновение света и тепла рассыпалось в прах, словно воздушный шарик, лопнувший от одного прикосновения.
Элисон заметила, как старик, стоявший в нескольких шагах, медленно отступил, опустив голову.
В его движении была подчеркнутая вежливость — или, может быть, привычка уступать дорогу тем, кто обладал не только властью, но и безжалостной уверенностью в своей правоте.
Уилл не замедлил шага.
Его силуэт резко выделялся на фоне мягкого света сада — твёрдый, резкий, словно клинок.
Подходя, он даже не пытался скрыть раздражение, которое горело в каждом его движении.
Он остановился вплотную, и прежде чем Элисон успела что-то сказать, его рука молниеносно сжала её локоть.
Схватка была резкой, грубой, словно он хотел вбить в неё — телом, жестом — свою власть.
Боль полоснула так резко, что она невольно поморщилась.
— Почему ты, чёрт возьми, здесь, а не в доме? — его голос был низким, глухим от злости, но достаточно громким, чтобы слова отразились в тишине сада.
Элисон инстинктивно попыталась вырваться.
Но его пальцы только крепче вцепились в её руку, не давая ни шанса, ни пощады.
— Отпусти! Мне больно! — сорвалось с её губ.
Её голос дрожал — от боли, от унижения, от бешенства, которое она больше не могла сдерживать.
На миг наступила тишина.
Только ветер шелестел в ветвях, трепля огоньки на деревьях.
И вдруг садовник сделал шаг вперёд.
Его голос прозвучал негромко, но в нём была твёрдость старого дуба, прошедшего сотни бурь:
— Уилл... вы причиняете ей боль.
Он не крикнул, не повысил тон — но в этих нескольких словах было больше силы, чем в любой ругани.
Уилл медленно повернул голову в его сторону.
Его глаза сузились, лицо стало каменным.
И ответ был коротким, как удар хлыста:
— Тебя никто не спрашивал.
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как раскалённое железо.
Элисон замерла, чувствуя, как её мир трещит по швам.
Грубость Уилла, его ледяная жестокость, — всё это било сильнее, чем его пальцы, вцепившиеся в её локоть.