Тишковский повернулся к Бахареву, и тот увидел, что в правом ухе у бородача сверкает серебряная серьга-полумесяц с крестиком.
Напутствия были недолгими — и уже через полчаса Бахарев и Тишковский отправились в отряд Назарова.
По дороге Тишковский, который уже и раньше бывал у полковника Назарова, рассказал Борису все, что удалось ему выяснить относительно человека, к которому они ехали. «Да, задача будет не из легких», — подумал Бахарев.
Всадники остановились на хуторе Курган, где была передовая застава назаровского войска. Через нарочного вызвали полковника, и вскоре тот приехал в пролетке, запряженной парой лошадей.
Перед Борисом стоял невысокий плотный человек с бритой головой. На одутловатом его лице, бесформенном и расплывчатом, поблескивали, словно вспышки дальней ружейной перестрелки, маленькие злые глаза.
— Это что, — спросил он, выслушав Бахарева, — обязательно мне прибыть, может, Ремизов съездиет? — Он обернулся и глянул на стоящего рядом прапорщика.
Борис обратил внимание на слово «съездиет»: и как это могли здесь принять его за полковника?! Щелкнув каблуками, адъютант князя Ухтомского вежливо сказал:
— Никак нет, ваше высокоблагородие, генерал приказал быть вам лично. — И, понизив голос, добавил: — Предстоит чрезвычайно важное совещание. Без начальника округа этот вопрос не может быть решен.
— Да у меня и тут дела!
— Оставьте их прапорщику, генерал приказал, чтобы никаких самостоятельных выступлений не предпринималось. Итак, в путь, полковник! — Бахарев четко повернулся и пошел к пролетке, следом Тишковский. Словно завороженный, пошел за ними и Назаров. Впоследствии, вспоминая эту минуту, он никак не мог объяснить себе, какая сила толкнула его тогда в пролетку.
— Ведь чуял, не надо ехать, — стукнув кулаком по столу, сказал он через несколько часов, когда уже сидел в кабинете Николаева, — ведь словно сила какая толкнула!
— С князем потолковать захотелось, — сказал Зявкин. — Это мы понимаем. Итак, значит, честь имеем с полковником Назаровым? Разговор у нас будет короткий: сейчас вы напишете приказ: отряду сдать оружие, рядовым казакам разъехаться по домам, пройти в исполкомах регистрацию и мирно работать. Офицерам явиться с повинной в следственную комиссию; кто не участвовал в убийствах коммунистов и советских работников, будет амнистирован. Ясно?
— Чего ясней, а если я такой приказ не напишу?
— Тогда пеняйте на себя! — жестко ответил Федор.
— Расстреляете?
— Да нет, похуже будет!
— Что ж это похуже? — еле слышно выдохнул арестованный и судорожно глотнул.
— А вот что, — Зявкин встал из-за стола и, обойдя его, подошел вплотную: — Свезем мы тебя обратно в Елизаветинскую и объявим перед народом, кто ты есть такой, сколько ты человек продал и сколько сейчас обманом довел до отчаянного положения, что им ни домой и вообще никуда не податься! Пусть они тебя своим судом судят! — Голос Зявкина звучал ровно, спокойно.
— А кто ж я такой? — с глазами, полными ужаса, спросил арестованный.
— Рассказать? — Зявкин взял со стола синюю папку с бумагами. — Авантюрист и предатель трудового народа, городовой четвертой части города Царицына Назар Моисеев, вот кто ты. В полковниках захотелось побывать! Как убил на берегу Маныча раненого войскового атамана Назарова, рассказать? Как документы присвоил, тоже рассказать? Слов нет, внешность с Назаровым схожа, только грамоты не хватает. Ну тут Ремизов помогал бумаги писать. Скольким людям голову заморочил, от дома отбил, сыграл на казачестве, ну теперь отыгрывайся...
— Ладно, — сказал арестованный, — дайте бумагу, ваша взяла!
Посланцы в Елизаветинскую, отбывшие с приказом полковника Назарова, не вернулись. Вместо них на следующее утро у подъезда ДонЧК осадили взмыленных коней пятеро казаков-делегатов.
Они привезли в ответ на приказ:
«Уполномоченному Советской власти на Юго-Востоке России.
Мы, сыны Тихого Дона, притесняемые Соввластью, ознакомившись с приказом наших старших руководителей — князя Ухтомского и полковника Назарова, в коем мы призываемся к ликвидации нашего дела и добровольной сдаче оружия, за что нам Соввластью гарантируется полная неприкосновенность и гражданские права.