— Это мой двоюродный брат, — представила юношу Рая. — Из Пятигорска.
Провозгласили первый тост. Саша попробовал было отказаться: «Я не привык, да и не люблю...» Но Иван Лукич строго заметил:
— Как так? По случаю можно, а случай сегодня есть.
Пришлось уважить хозяев. Но после первой рюмки Саша только пригубливал, чтобы не обидеть этих приветливых людей.
— Чем занимаетесь? — спросил, обращаясь к Полонскому, Иван Лукич.
— Студент я, учусь в университете. Знаете, трудновато....
— Отец у него, папа, был тоже рабочий. А Саша подрабатывает и учится, — словно боясь лишних разговоров, защитила Полонского Рая.
— А ты, дочка, не адвокат. И без тебя разберусь в человеке. А между прочим, учиться нынче должны все. Эх, если бы не года... Куда мы теперь без учебы? Вишь, жизнь-то какая вам открывается!..
Двоюродный брат Раи, Обертас (он так и назвался — солидно, по фамилии), поддержал дядю:
— Я вот, к примеру, на механическом литейном работаю, а заодно хожу в школу фабзавуча. Очень даже интересное и полезное дело. И в Георгиевске уже такие школы есть...
И он стал горячо убеждать собеседников в пользе фабзавуча, хотя ему никто и не возражал.
Мать, подперев голову руками, внимательно слушала, не сводя восторженных и печальных глаз с дочери и мужа. Она думала о том же, о чем думали сейчас все матери России: «Может, хоть детям будет полегче, хоть они увидят настоящую жизнь...»
— Рая вот тоже много занимается, — с гордостью сказал Иван Лукич. — Так что ты, парень, не отставай.
Саша покраснел: врать он не умел, а сказать правду не имел права.
— Будет тебе, отец, чего пристал к парню, — заступилась за Сашу Анна Филипповна и предложила: — Давайте лучше споем.
Все одобрительно зашумели, и скоро зазвучала тихая, радостная песня про любовь, преданность и счастье. «Других сейчас не надо, — решительно сказала Анна Филипповна. — Хватит, мы их досыта напелись...»
Вечер прошел весело, и незаметно настала пора прощаться. Пожав руки Ивану Лукичу и Анне Филипповне, Саша обещал обязательно заглянуть к ним еще и вместе с Раей вышел провожать ее подруг.
...Когда они расставались, девушка положила руку ему на плечо и, рассмеявшись, напомнила недавний разговор.
— Ну, теперь придется тебе и впрямь поступать в университет, — не переставая улыбаться, сказала она. — А то как ты посмотришь отцу в глаза?..
— Рая, да я же...
Но она не дала ему договорить, крепко поцеловала в щеку и, махнув рукой, скрылась в дверном проеме.
Не чуя под собой ног от счастья, ощущая в груди тепло семейного уюта, которого он был лишен уже много лет, Саша не заметил, как выбрался к центру города. Сворачивая в переулок, он услышал льющуюся из освещенных окон второго этажа добротного кирпичного дома знакомую, бередящую душу мелодию. Кто-то на фортепиано играл Чайковского. Внезапно мелодия оборвалась, как и появилась. Пьяный мужской голос ухарски выплеснул в ночную темень злую нэпманскую песенку:
И сразу пропали и очарование чудесной музыкой, и красота ночного города... «Нашел над чем смеяться, подлец», — возмутился Саша и чуть было не нагнулся, чтобы поднять с мостовой увесистый булыжник. Но вовремя опомнился — такого мальчишества товарищи ему не простят!.. Он глубоко, словно не доверяя себе, засунул руки в карманы и торопливо зашагал домой, на явочную квартиру.
Запутанный след
Федор Михайлович Зявкин сидел за столом, положив перед собой руки, с обычным для него твердым, спокойным выражением лица, и лишь по тому, как он изредка щурил глаза и у него почти неприметно вздрагивали уголки рта, Калита догадывался, с каким напряженным вниманием слушает его доклад начальник ДонГПУ. Он положил перед Зявкиным копии документов, обнаруженных в тайнике Марантиди.
— Паспорт скорее всего липовый, это надо будет еще проверить, зато подлинность остального в доказательствах не нуждается...
— Крупный след, Федор Михайлович! — возбужденно сказал Калита.
Все это время, начиная с того дня, когда в показаниях Невзорова промелькнула фамилия Марантиди, Калита чувствовал себя охотником, который, зная, что зверь бродит где-то рядом, вынужден сидеть в засаде, надеясь не столько на свой опыт, сколько на счастливый случай. Теперь положение изменилось. Бурд сработал красиво и четко — копии документов, добытые его группой, очертили, как красные охотничьи флажки, замкнутый круг; зверь был обложен по всем правилам: он мог путать следы, метаться, но уйти ему было некуда.