— Донком давно ждет от нас конкретных результатов. Теперь хоть не стыдно будет смотреть людям в глаза, — произнес Калита.
Зявкин, не переставая читать, рассеянно кивнул головой. Его заботила не та непосредственная, осязаемая, сиюминутная сторона успеха, о которой можно было хоть сегодня доложить комитету партии. Сообщения международного швейцарского банка о вкладах, сделанных на имя Марантиди «известной ему фирмой», свидетельствовали о тщательно законспирированных связях ростовского подполья с каким-то контрреволюционным центром за границей. Это была главная перспектива дела, приобретавшего все более четкую политическую окраску.
По-видимому, те валютные операции, которые удалось зафиксировать с помощью Бахарева, носили отчасти прикладной, отчасти отвлекающий характер. Марантиди не был настолько самонадеян, чтобы полагать, что за ним не следят. Он как бы демонстрировал свои повседневные денежные затруднения: да, я валютчик, но что прикажете делать, если меня жмет налоговый пресс...
Зявкин вспомнил докладную Бахарева. Марантиди даже Шнабелю, которому безусловно доверял, предпочитал не раскрываться до конца.
— Сейчас главное — расшифровать заграничные связи Марантиди, — сказал Зявкин, возвращая своему заместителю копии документов. — До победных реляций нам далеко.
Он встал из-за стола, подошел к сейфу и, достав толстую тетрадь в коленкоровом переплете, стал делать какие-то пометки карандашом. Калита понял, что начальник ДонГПУ дает ему время собраться с мыслями.
— Собственно, основной план операции пока остается прежним, — заговорил Зявкин обычным деловым тоном. — Меняется темп — теперь инициатива полностью в наших руках. Поэтому встречу Марантиди с Невзоровым придется ускорить.
— Невзоров и Марантиди... — Калита недоверчиво покачал головой. — Как бы нам не пришлось воевать на два фронта. По-моему, один стоит другого.
— Я думаю иначе. Невзоров ведь неплохо нам помог.
— Это ничего не значит. Рефлекс утопающего. Уж больно темное у него прошлое. Я бы не рисковал, Федор Михайлович, есть другие варианты.
— Этот пока самый перспективный. Действия Невзорова будет корректировать Бахарев. Бурду дадим локальное задание — фиксировать каждый шаг Марантиди. Ну а риск... что ж, риск есть.
Калита молча пожал плечами. Зявкин, пододвинув стул, сел рядом с ним.
— Хорошо, давай говорить начистоту, — с мягкой, но неуступчивой требовательностью сказал Зявкин, незаметно переходя на товарищеское «ты». — Вместе работать — вместе рубить узлы. По-твоему, я слишком передоверяюсь своим личным впечатлениям?
— Да, — помедлив, ответил Калита.
— Это не так, хотя, честно говоря, для меня имеют значение и мои личные впечатления. Но это не так. Просто я на всю жизнь запомнил один разговор с Феликсом Эдмундовичем. Однажды он сказал, что мы, чекисты, несем ответственность за состояние человеческой совести. Без этого разумная осторожность превращается в неоправданную подозрительность... Как, по-твоему, легко поверить человеку, который много лет был по ту сторону баррикад? — спросил Зявкин. — Феликс Эдмундович верит... Ты говоришь о прошлом Невзорова. Согласен — тяжелая штука. Но жизнь человека нельзя брать в одном измерении. У нее три времени, как три формы у глагола «быть»: был, есть, будет. Возможно, вначале Невзоровым руководил инстинкт самосохранения. Теперь он сознательно ищет свой путь. Мы будем плохими чекистами, если не поможем ему... — Зявкин пытливо заглянул в глаза Калиты. — Пойми, дело не в моей амбиции. Такие, как Невзоров, еще будут приходить к нам. Не по случайному стечению обстоятельств, а по внутренней необходимости. И мы должны учитывать это в своей работе.
Зявкин взглянул в окно, поднялся:
— Засиделись мы, скоро начнет светать...
Калита тоже встал, привычным широким движением расправил складки гимнастерки.
— Ладно, — сказал он слегка охрипшим голосом, — черт с ним, с Невзоровым. Может, я и ошибаюсь.
Как-то в перерыве общегородского партийного собрания Федор Михайлович встретил секретаря Юго-Восточного бюро ЦК и Северо-Кавказского краевого комитета комсомола Александра Мильчакова. Этот человек очень нравился Зявкину и простотой общения, и зажигательными большевистскими речами, с которыми он выступал на заводах, в станицах, поселках. Поэтому хотелось именно от Саши услышать, чем живет и дышит комсомол края.