Конечно же бывали дни, которые мы полностью проводили на свободе, но их можно было пересчитать по пальцам. В один из таких дней, необычайно теплых и солнечных, нас вывели на прогулку раньше обычного, чтобы успеть насладиться им до очередного каприза погоды. Ребята разбились на небольшие группки: кто-то играл в прятки, в основном, малыши, мальчишки гоняли мяч, а девочки наблюдали за ними и что-то шептали друг другу, прикрываясь ладошками. Я сидела чуть поодаль под большим старым кленом, чьи ветви уходили далеко к небесам, приметив его еще в свои первые дни здесь, и рисовала, сосредоточенно выводя каждую линию на слегка пожелтевшей бумаге. Полностью поглощенная этим занятием, я не заметила, как рядом со мной возник Аслан и плюхнулся на траву:
- Что это у тебя тут? – он ловко выхватил рисунок из моих рук, внимательно рассматривая. Я потянулась за ним, но тот отвел руку, держащую его, себе за спину.
- Отдай! Он еще не закончен!
Аслан продолжал рассматривать его, выставив вперед свободную руку и мешая мне завладеть им, а его лицо все больше вытягивалось от удивления. С трудом оторвавшись, он медленно перевел глаза на меня:
- Это...это что, я?
Наконец я смогла вырвать лист из его рук и сразу отвернулась, начав складывать свои инструменты, состоящие всего лишь из кусочка угля и больше, чем на половину, сточенного карандаша.
- Ну ты что, обиделась?
Не отрываясь от своего нового занятия, я ответила, стараясь придать строгости своему голосу:
- Я хотела показать тебе его после того, как закончу.
- Прости, Лале. Мне не стоило так делать.
Я мельком взглянула на него и прижала рисунок к груди, не позволяя ему заглянуть в него снова:
- Вот именно. Надеюсь, в следующий раз ты сначала спросишь разрешения.
Он поднял правую руку, принося мне торжественную клятву, на что я покачала головой и усмехнулась. На него просто невозможно было долго сердиться. Аслан осторожно продолжил, боясь вновь разозлить меня:
- Ты очень хорошо рисуешь. Правда. Почему ты не говорила, что так умеешь?
- Ты не спрашивал.
Он подсел ближе и легонько подтолкнул мне в бок, заулыбавшись:
- Хватит дуться, я же извинился. Хочешь я подбегу к Мартину и дам ему пинка? Или спущу штаны с Алена? О-о-о, или же...
Я рассмеялась, прогоняя последние капли досады от произошедшего. Он тоже засмеялся, радуясь, что так легко смог заслужить мое прощение.
- Не нужно, я не сержусь. Хотя я бы с радостью посмотрела на то, как Мартин дает тебе пинка в ответ, - Аслан закатил глаза и лег на спину, прикрывшись ладонью от ярких лучей солнца, захвативших уютную тень нашего дерева, - Тебе правда понравилось?
- Спрашиваешь! Я никогда не видел таких красивых рисунков, - я смерила его неверящим взглядом, и от тут же с чувством добавил, - Клянусь!
Я невольно вспомнила картины в Лувре и галерее Уффици во Флоренции, где мы бывали с мамой, которым мои работы даже в подметки не годились, но промолчала.
- Твоя мама была художницей?
- Нет. Она пела. Это было так красиво, казалось, будто время останавливается, стоило ее голосу зазвучать. Она была довольно известной, но на пике своей карьеры ушла в тень - по ее словам, сама того захотев. А вот мой дедушка – художник. Он жил на Кубе и зарабатывал своими картинами себе на хлеб. Однажды увидев мой рисунок, сказал, что у меня большой потенциал, и пообещал научить парочке интересных техник.
- И как, научил?
- Не всему, чему бы мне хотелось, - в груди вновь начала разрастаться жгучая обида на него, бабушку и мою тетю за то, что они бросили меня совсем одну после того, как я потеряла маму, и очень в них нуждалась. В глазах вновь наметились слезы. Я сразу поспешила отвернуться, чтобы Аслан не успел их заметить, вытирая глаза рукавом. Никогда в жизни я столько не плакала. Сейчас же мне казалось, что я только этим и занимаюсь и очень стыдилась этого, ведь прошло уже восемь месяцев с того страшного дня, а я все никак не могла взять себя в руки. Боль не отступала, а, казалось, с каждым днем все росла, вытесняя все остальное. В попытке отвлечь Аслана от моей внезапной перемены настроения, я спросила: