Польша должна была бы сконцентрироваться на одном из этих путей. Желая, например, в качестве регионального лидера, быть привлекательной для государств Междуморья, ей следовало бы, в большей степени, поставить на экономическое и общественное развитие, чем на военное, и довести до ситуации, в которой Междуморье само бы "льнуло" к ней, признавая Польшу желанным и достойным доверия партнером. Кроме того, идя этим путем, она сделалась бы неизменным элементом геополитического порядка Европы на востоке, который – как таковой – ценился бы и западными державами. Но если бы, наоборот, Польша сделалась бы эгоистичным региональным крикуном, пытающимся ставить окружающие государства на место посредством силовых демонстраций, очень быстро ее признали бы не стабилизирующим, но дестабилизирующим регион элементом.
Конечно, у довоенной Польши имелись огромные амбиции, относящиеся развития, и она развивалась, но ее отношения с близкими соседями по Междуморью были далеки от идеала. Вину за это не поносила исключительно она сама, но, будучи более крупной и сильной страной, Польша не могла удержаться от воздействия на соседей с позиции военной силы, что не прибавляло ей популярности в регионе. И делало ее в подобных действиях своего рода центрально-европейской версией России. Причем, скорее всего, той нынешней, поскольку следует помнить, что Советский Союз в глазах некоторых общественных групп располагал определенным потенциалом идеологической привлекательности.
Понятно, что по мере развития и усиления Польши такая привлекательность бы возрастала, и если бы Республика удержалась от региональной спеси, а вместо того выступала бы в качестве арбитра в "междуморских" спорах, которых в регионе хватало, у Жечипосполитой имелся бы шанс вырасти в такого лидера. Но сложно представить подобный сценарий, если бы в Польше нарастал национальный авторитаризм. И даже после его свержения Республике сложно было бы вновь обрести достоверность и доверие региона, точно так же, как в нынешнем мире доверием не пользуется Россия, ведущая себя непредсказуемо и презирая законы международного сожительства.
Точно так же, в основном, благодаря построению представления о Польше как государства, привлекательного для собственных граждан, каким-либо образом можно было решить внутренние проблемы страны и пытаться объединять с идеей Жечипосполиты национальные меньшинства. Только вот, такая Республика должна была бы согласиться на введение в свою структуру хотя бы элементы многонационального государства. Ведь серьезной проблемой Второй Республики была ее внутренняя шизофрения – в состав государства были включены населенные русинами Кресы, но велась политика создания народа, скорее этнического, чем политического. С одной стороны, публицисты жаловались на то, что среди украинцев потерялась красивая идея gente Ruthenus, natione Polonus (народ русинский, нация польская – лат.), а с другой стороны государство проводило пацификацию украинских местностей и разрушало церкви. С агрессивными фракциями украинцев дискутировать, понятное дело, не удавалось, но если речь идет о попытках связать с Республикой наиболее широких кругов украинского населения, то была избрана политика, трагичная по своим результатам, ведь главным инструментом сделалась конфронтация.
В отношении к евреям политика государства колебалась весьма сильно: в эпохе, предшествующей Национально-Радикальному Лагерю, для властей хотя бы в какой-то степени было важно пробудить в них чувство совместной ответственности к Республике, но под конец существования Второй Республики, скорее, доминировала риторика "полонизации", буквально провозглашалась потребность в избавлении из государства еврейской стихии. А в государстве, столь этнически разделенном, каким была Вторая Республика, подобное решение, без обращения к неприемлемым средствам трудно было себе представить.
Наряду с экономическим развитием Польши пробуждалось бы общественное сознание поляков, и военная авторитарная диктатура наверняка бы в какой-то исторической точке была бы свергнута, вот только существовал риск, что это случилось бы в тот момент, когда внутренний конфликт уже развернулся бы слишком сильно, и государство, удерживаемое вместе исключительно силой, могло бы попросту распасться. Не исключено, что таким же образом, как распалась Югославия. Возможно и такое, что и в Польше произошла бы интервенция западных держав. И если бы соответствием польского Косова стала бы, к примеру, восточная Малая Польша, то польской Черногорией могла бы стать, допустим, Силезия. И с ней могли бы порвать с ней точно так же, как Черногория порвала с Сербией. Ведь до какого-то момента различие Черногории от Сербии рассматривалась в, основном, региональных категориях, но когда международная марка Белграда значительно ухудшилась, Черногория внезапно вспомнила о государственных традициях – как кажется, в значительной степени потому, что просто не желала делить с Сербией судьбу парии в Европе. В сильно ослабленной Польше, обедневшей, с безнадежной репутацией за границей, которую избегают инвесторы, сепаратистские настроения могли бы разгуляться еще сильнее.
Историю альтернативной Польши я довел именно до этой точки, поскольку, чем дальше мы заходили в историю, тем больше бы появлялось возможных вариантов, и даже столь головоломный рассказ не смог бы их все охватить.
Что случилось позднее, вы узнаете из помещенного далее репортажа о путешествии по Второй Республике в 2013 году. Субъективная форма позволит принять единственную конкретную – и по мне, наиболее вероятную – последовательность событий.
ЭПИЛОГ
РЕПОРТАЖ О ПОЕЗДКЕ ПО РЕСПУБЛИКЕ В 2013 ГОДУ
Приземлился я в Окенче – официально: в Аэропорту имени Маршала Юзефа Пилсудского почти что после полудня. Громадная модернистская глыба, возведенная еще перед Олимпийскими Играми в 1950 году, соседствовала с более современным, довольно скромным терминалом.
Пограничный контроль прошел более-менее быстро, хотя багаж – несмотря на то, что его просвечивали – обыскали еще раз, а документы осматривали против света и проводились через всевозможные считыватели. Таможенники, в одинаковой степени уставшие, сколько и надоедливые, пояснили мне, что того требует внутренняя ситуация в стране.
- У нас в Польше много проблем, - сказал таможенник повыше, в темно-зеленом мундире и округлой фуражке с небольшим орлом. – Надеюсь, вы уж простите неудобства.
- Какие проблемы?
- Да пан, чего, газет не читает? – буркнул таможенник пониже, несколько курносый, с типичным восточноевропейским лицом. Низкий, округлый, розовые щеки и нос будто разваренный овощ. – А откуда пан так хорошо по-польски говоришь? – заинтересовался он.
Я пожал плечами.
- Я из польского семейства.
- Так вы – поляк?
- Ну, это было бы слишком большим упрощением, - сказал я.
Он махнул рукой.
- И что? Разве ничего у вас там про Польшу не пишут?
- Пишут, - пожал я плечами. – Один раз хорошо, другой раз – плохо. Как и обо всех.
- О, - заинтересовался тот, что повыше. – А чего пишут?