Реставратор
Глава 1
Нехорошая картина
Я остановился у двери кабинета проректора и собирался было постучать, но замер в нерешительности. Отца Максима многие побаивались за его строгость. Особенно те, у кого были проблемы с учебой. Даже некоторые профессора иногда старались не попадаться ему на глаза. Но застыл я не поэтому, а потому что из-под массивной дубовой двери потянуло неприятным холодком, который заставил меня поежиться. В кабинете находилось что-то, что мог почувствовать только я.
«Ладно, разберемся…»
Дождавшись приглушенного «войдите» вздохнул, открыл дверь и шагнул в кабинет.
— Доброго дня, ваше Высокопреподобие… — начал я, но хозяин кабинета прервал меня взмахом руки.
— Алексей, давайте без формальностей, — с улыбкой произнес он. — Вы уже выпускник, и нам больше ни к чему этот официоз.
— Спасибо, отец Максим, вы так много…
— Максим Леонидович. Достаточно по имени-отчеству, — он указал на кресло перед массивным дубовым столом. — Присаживайтесь.
Я кивнул и прошел к указанному месту.
— Подождите, пожалуйста, одну минутку, — не отрываясь от экрана монитора произнес проректор. — Мне нужно закончить отчет о выпускниках для епископа.
Я сел, с интересом осмотрел помещение. Кабинет был небольшим, но уютным: высокие потолки создавали ощущение простора, а массивные от пола до потолка книжные шкафы из темного дерева занимали две стены. Корешки стоявших на полках книг были аккуратно выстроены по разделам.
В центре кабинета стоял широкий стол, за которым сидел Максим Леонидович. На столешнице царил образцовый порядок: стопки документов, аккуратно разложенные по папкам, настольная лампа с зеленым абажуром на углу. Рядом с монитором стояла небольшая фотография в рамке. Судя по всему, семья проректора.
Единственное окно за спиной проректора выходило во внутренний двор семинарии, и сквозь стекло проникал яркий, солнечный свет. На подоконнике стояли два горшка с какими-то неприметными растениями.
Идиллию нарушал лишь один предмет. Невзрачный пейзаж в потемневшем багете: одинокое полузасохшее дерево на фоне унылого болота.
Я поморщился, ощутив резкий укол боли в висках. Легкий превентивный удар духа как попытка защититься, потому что я почти сразу понял — это оно. «Оно» фонило и веяло холодком.
Картина в рамке была одержимой. Или сама рамка. Но в висевшей на стене картине определенно жило проклятье, призрак, низший демон, или другая нечисть, перебравшаяся из астрала в материальный мир и поселившаяся в предмете. Именно оттуда тянуло этой странной, беспокойной энергией.
Чаще всего, такие существа безобидны. Они цепляются к вещам из тоски, из привычки, от скуки, или просто потому, что в астрале им очень скучно.
Некоторые духи были куда злее. Они всегда искали новый источник тепла, силы или воспоминаний, к которым можно присосаться, чтобы извести человека. Или сделать его своим послушным рабом. И что самое неприятное: демон или призрак, поселившийся в картине, как будто был вечно голоден. Он явно подпитывался от проректора. И тех, кто заглядывал к нему в кабинет.
«Не лезь куда не просят, если жить хочешь», — послышался злой шепоток, и я поморщился от легкой боли. Дух почуял, что я его вижу, и решил меня предупредить. Он явно был силен, но не настолько, чтобы действовать жестче. Тварь меня, судя по всему, побаивалась.
— А давно у вас эта картина? — не удержавшись, поинтересовался я.
Максим Леонидович оторвал взгляд от монитора. Задумчиво потер ладонью подбородок, словно пытаясь вспомнить:
— Нашел на блошином рынке во время поездки на конференцию в соседнюю епархию полгода назад. Нравится?
Я покачал головой:
— Люблю более яркие образы. Мне кажется, она мрачновата.
— Да? — Он бросил на полотно задумчивый взгляд. — Возможно. Мне нравится привозить из новых мест что-то, что будет напоминать о поездке.
Я замялся. Говорить, почему мне на самом деле не нравится эта картина, было нельзя. Поиском и уничтожением одержимых предметов занимались специальные отделы Синода. И проводились такие расследования в строжайшей тайне. Но ни один из представителей этих отделов не мог то, что мог я.
Я чувствовал духов в предметах. И получалось это словно само собой. Еще мальчишкой мог взять в руки вещь и почувствовать, «теплая» она или «холодная». Не в прямом смысле. Она либо излучала Свет, либо от нее веяло могильным холодом и тоской.
Моя мама была первой, кто заметил мою… особенность. Она была потомственным иконописцем. Из обедневшего дворянского рода, но с золотыми руками и чутким сердцем. Она еще тогда предостерегла меня: «Видеть Свет — это одно, Алеша. Но видеть и распознавать тьму… совсем другое. Этого никто не умеет. И ты не признавайся что можешь. Не поймут…».