Я провёл пальцами по холсту, пытаясь понять природу этой странной пульсации. Краска, грунт… И в этот миг картина «проснулась».
Женщина с портрета, утончённая, с высоко вздёрнутой бровью и аристократичными, но властными чертами лица, внезапно ожила. Её взгляд, секунду назад бывший просто мазками краски, стал живым, пронзительным и невероятно недовольным.
— Матушка не учила вас манерам? — грозно и в то же время с изысканной холодностью произнесла она. — Не стоит так сверлить меня взглядом, юноша!
Я улыбнулся, сделав вид, что не заметил разговаривающего портрета. Поставил картину к стене, повернулся к Марии и произнес:
— Ну, мне все нравится. Давайте подписывать документы?
Глава 8
Пробуждение
Подписание бумаг не заняло много времени. Я бегло пробежал взглядом по ровным строчкам документ, быстро поставил подписи в отмеченных местах.
— Вот.
Передал документы Марии, и женщина протянула мне ключи:
— Держите. И не беспокойтесь об отчётах, я сама всё отвезу в управление! — пообещала она. — Как же здорово, что все так сложилось! Александр Анатольевич будет несказанно рад, когда обо всем узнает.
Я улыбнулся. На этом мы и распрощались. Проводил даму к выходу, закрыл за ней дверь и вздохнул. В доме повисла тишина. Она была предвестником больших перемен и увлекательной работы, которой, уверен, у меня будет в избытке.
Поднялся на второй этаж, вошел в ту самую комнату-склад и бережно поднял портрет. Но портрет был неживой. Словно графиня решила со мной больше не разговаривать. Ладно, посмотрим.
Я спустился с портретом вниз и пересек гостиную, случайно задев уголком рамы один из книжных шкафов.
— Ой… Осторожнее… — тут же проворчала графиня.
Я лишь улыбнулся, решив пока не вступать в диалог.
Вошел в столовую, убрал пленку с обеденного стола, затем со стульев, на один из которых водрузил холст, прислонив его к резной спинке. Затем удобно устроился напротив. Меня терзало жгучее любопытство новосёла, обнаружившего странного, эксцентричного, но крайне интересного соседа. Женщина с портрета смотрела на меня с тем же самым выражением холодного, аристократического презрения, которое, судя по всему, было её основным настроением. Но даже сквозь него я различал ноту жгучего, не утолённого любопытства.
— Так и будете молчать, юноша? — нарушила наконец тишину хозяйка особняка. — Или, наконец, расскажете, почему видите меня. И почему сидите за моим столом, будто бы я вас приглашала.
— Меня зовут Алексей, — начал я. — Ваш дом отошел во владение Анатолию Валерьяновичу, после того как…
Я недоговорил, оборвал себя практически на полуслове, понимая, что графиня может до конца не осознавать, что с ней случилось. Не все души знают, что умерли. Не все из них готовы принять этот факт. А портрет долгое время стоял на чердаке, обернутый в бумагу. И выходит, что последние три десятка лет графиня провела на чердаке, в своем портрете, не видя и не слыша ничего. И это немного пугало. Забытые одержимые вещи, как правило, самые страшные. В них концентрируется много энергии, которая, как спертый воздух в непроветриваемом помещении, резко выделяется на фоне нормы. Впрочем, одержимый портрет не казался злым.
— Ой, оставьте, — она взмахнула рукой с оттопыренным мизинчиком и ненадолго отвернулась, а потом продолжила: — Я знаю, что умерла, можете не любезничать и не подбирать слова. Мой дом отошел этому прощелыге, это я тоже знаю.
Она вздернула нос и отвела взгляд. Казалось, что разговор со мной о случившемся доставляет ей физические страдания, хотя тела у нее уже давным-давно нет.
— Теперь, когда дом перешел по наследству сыну Анатолия Валерьяновича, Александру Анатольевичу.
— Допустим, — согласился портрет. — Но я пока не понимаю, при чем здесь вы?
Я улыбнулся:
— Если вкратце, я взял ваш дом в аренду для жизни и работы.
Татьяна Петровна фыркнула:
— У Сашеньки? Вы бредите, юноша. Вы же не можете арендовать дом у ребенка, у него еще даже усы не растут. Все решает его матушка, супруга Анатолия… Валерьяновича, — она выделила отчество и произнесла его с ярко выраженным неудовольствием.
Мне ничего не было известно о матушке декана, так что новостей по этой части для графини у меня не было. А вот то, что она решила, будто декан еще ребенок, говорило о многом.
— Татьяна Петровна, — мягко начал я, тщательно выбирая слова. — Дело в том… что с вашей кончины прошло больше тридцати лет. И Александр Анатольевич уже давно не ребенок. Теперь он декан факультета церковных искусств в Санкт-Петербургской Духовной Академии.