— Простите, Павел, а вторая ваша тетя, случайно, не Евгения Марковна Рыбакова?
— Она… Фамилию мужа взяла. Не хотела общего ничего с нами иметь.
— А с ней вы виделись? — на всякий случай уточнил я.
— Не-е-ет. С детства не видал. Она меня тоже не жаловала. Меня никто… — он взмахнул рукой и недоговорил.
Мы оба замолчали. Я от того, как интересно сплелись ниточки, а он, видимо, переваривая давние обиды.
Я смотрел на него и думал, что сейчас Мещерский никак не был похож на того кровавого берсерка, которого описывал Николай. И дело было не в том плетении, которым я его «угостил». Во мне зрела уверенность, которой я давно научился доверять. Не как особому чутью, а, скорее, как накопленному опыту, который складывается из тысячи мелких сигналов. Голос, движения рук, взгляд — всё это было про страх, про боль, про какую-то внутреннюю войну, которую он вёл неизвестно с кем. Но точно не про угрозу.
Я открыл было рот и уже хотел сказать ему что-то, когда со стороны калитки донёсся звук двигателя подъезжавшей машины. Потом хлопнула дверца. И я заметил, как к калитке метнулось несколько силуэтов.
Мещерский услышал раньше меня. Вскочил так резко, что диван скрипнул.
— Вызвали! — выдохнул он, глядя на меня. Голос стал другим — острым, обиженным, как у ребёнка, которого предали. — Вы же обещали! Вы сказали, что мы просто поговорим!
— Я ничего вам не обещал, — ответил я спокойно.
— Предатель! — он метнулся к краю веранды.
Я не побежал за ним. Вместо этого потянулся к двери в дом. Туда, где с внутренней стороны давно прописал защитное плетение. Защитная сеть была рассчитана на другое, но сейчас мне нужен был лишь один её край. Тот, что уходил в сторону веранды. Я поймал нить, потянул, направил.
Сеть развернулась мягко и почти беззвучно. Как будто кто-то бросил в воздух невидимый невод. Мещерский сделал ещё два шага и вдруг обнаружил, что ноги не слушаются.
Он обернулся. Выглядел растерянным, тяжело дышал, словно загнанный зверь.
— Что вы… как вы…
— Стойте, Павел Аркадьевич, — сказал я. — Никто не собирается вас обижать.
Через мгновение в калитку влетел Николай с двумя жандармами. Увидел Мещерского, который застыл у крыльца с видом человека, угодившего в трясину. Присвистнул вполголоса.
Жандармы действовали быстро и профессионально. Я убрал сеть, как только они подошли достаточно близко, и Мещерский немедленно дёрнулся. Но было уже поздно. Его уложили лицом на дорожку и на заведенных за спину запястьях защелкнулись браслеты.
— Уводите, — скомандовал Николай, и жандармы послушно повели Мещерского прочь. Николай же подошёл ко мне.
— Уважаю, — произнёс он, оглядываясь на веранду. — Сам поймал? Как ты его вообще нашел? Он же в розыске был. Его все управление города искало.
— Рад бы похвалиться мастерством сыщика, но увы. Он сам пришёл, — признался я, приглашая присесть. — За помощью.
Николай сел на тот же диванчик, где мы только что общались с Павлом, удивленно поднял бровь и переспросил:
— За помощью? За твоей?
— Именно.
Я замолчал, подбирая слова, а затем продолжил:
— Он не опасен.
— С чего ты взял? — усмехнулся приятель.
— Есть у меня такое ощущение. Голова у него плывёт, это видно. Но он не опасен. Больше похож на мужчину, в теле которого живет ребенок. Следствие, конечно, разберётся, но, на всякий случай, скажи, чтобы с ним поаккуратнее.
Николай смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.
— Хорошо, скажу.
Он протянул мне ладонь. Я ответил на рукопожатие.
— Так что ему все-таки нужно было? — уточнил Николай.
Я вздохнул:
— Медальон его матушки.
Парень продолжал смотреть на меня, явно ожидая подробностей. И я вкратце пересказал, что поведал мне Мещерский. Тот выслушал молча, не перебивая, и по лицу было видно, что он удивлен не меньше моего. Когда я закончил, кивнул и встал с дивана:
— Во дела. Вот это везение. Весь город его ловил, а он к тебе в «сети» попался. И ради чего так рисковать? Дался ему этот медальон, — пробормотал он. — Одно слово: поехавший.
— Но это еще не все, — начал я, понимая, что сейчас был идеальный момент, чтобы признаться. Пока было рассказать и про шкатулку, и про часы. Здесь не было лишних ушей. Людей, кто мог истолковать мою причастность к этому делу слишком подозрительной. Мне не хотелось навлечь проблем ни на себя, ни на Николая. В конце концов, Одинцов звонил Мясоедову, скорее всего, именно по вопросу этой шкатулки. И стояла она в моей мастерской. И я должен был ее реставрировать. А Николай подключил меня к делу уже после того, как вещица попала на мой рабочий стол. Подозрительная Александра вполне могла потом начать задавать вопросы, как так вышло, что церковник, подписанный на работу Николаем, уже связан с вещью из коллекции, вокруг которой могли крутиться все эти загадочные вещи.