Я перешёл к гнёздам. Прочистил оправы, аккуратно, не торопясь, убрал то, что скопилось в пазах. Разогнул погнутые секции.
И когда первое гнездо стало совершенно чистым, а серебро вокруг него засветилось мягко, как и должно, я почувствовал, что внутри словно что-то открылось.
Словно в защите проклятья появилась небольшая брешь, которая обнажала передо мной слои энергии предыдущих хозяев. Я осторожно заглянул туда.
Первый образ был обрывочным. Нечетким, как фотография, которую долго держали на свету. Невысокий, сухощавый сухой, почти тщедушный мужчина, из тех, кто производит хоть какое-то впечатление, только пока сидит. Острый нос, острые плечи, острый взгляд. Возраст определить трудно. Ему могло быть как сорок, так и шестьдесят пять. В глазу мужчины был монокль с увеличительной линзой, из чего я сделал вывод, что это мог быть тот самый антиквар. А еще профессия мужчины явственно читалась в том, как он держал вещь: с интересом и одновременно с профессиональной дистанцией. Как держат то, что оценивают.
Образ смазался. На смену ему пришёл другой.
Немолодая, грузная женщина с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, давно привыкших, что им все должны. Она стояла в комнате, которую я не мог опознать точнее, чем «богатый интерьер», и говорила что-то — я не слышал слов, только резкую интонацию. От этого слоя чувствовалась энергия злобы, надменности и гордыни. И я поспешно погрузился глубже. В третий образ, и этот был отчетливее двух предыдущих.
Комната была той же. Только вот находившаяся с ней женщина была уже немного другой. Напряженная и даже немного испуганная, что ей было не свойственно. Напротив неё стояли двое плечистых, неприметно одетых людей. Говорили они тихо, вежливо, именно той вежливостью, которая хуже прямой угрозы. Женщина слушала их молча, с поджатыми губами. Потом указала рукой на дверь.
На этом «воспоминания» пепельницы обрывались. Дальше была темнота, густая и глухая, словно энергии предыдущих владельцев стерлись под временем или были сокрыты под тяжестью наложенного проклятья.
Я отложил инструмент и потёр переносицу. В висках уже пульсировала тупая, настойчивая боль, и я принялся массировать их ладонями, активируя простенькое плетение «болевой заморозки», которое должно было купировать приступ. Контакт с темными вещами всегда давал эту реакцию, если затягивался. Голова требовала остановиться.
Я завернул пепельницу в замшу и убрал ее в сейф. Убрал инструменты. Затем сел в кресло, взял со стола открытый блокнот, и быстро записал то, что удалось увидеть.
Кто присылал людей и за чем — я пока не знал. Но знал теперь, что угроза была. И возможно она запустила цепь непоправимых событий.
Татьяна Петровна сидела в кресле у окна и читала лежавшую на коленях книгу. Это было зрелищем, к которому я никак не мог привыкнуть. Это выглядело завораживающе. Призрак читал. Сидел в кресле, переворачивал страницы. Иногда хмурился, иногда чуть заметно улыбался чему-то в тексте.
— Татьяна Петровна, — позвал я от двери, — у меня есть вопрос.
— Секунду, — ответила она, не поднимая взгляда. — Дочитываю абзац.
Я прислонился к косяку, терпеливо ожидая, пока она дочитает. И наконец, графиня подняла голову и обеспокоенно посмотрела на меня:
— Алексей. Вы выглядите уставшим.
— Немного, — согласился я. — Работал с пепельницей нашей соседки Алевтины Никитичны.
— И?
— Долго рассказывать. Потом. — Я прошёл в комнату и сел на диван. — Сколько вы уже прочли?
— Это четвёртая за неделю, — с некоторым удовлетворением ответила Татьяна Петровна. — Я обнаружила, что способности мои, — она деликатно кашлянула, — несколько расширились с тех пор, как вы меня научили фокусу со страницами.
— В каком смысле расширились? — полюбопытствовал я.
Татьяна Петровна прикрыла книгу, придерживая пальцем страницу, и посмотрела на меня с тем выражением, которое явно означало: сейчас я вам кое-что продемонстрирую.
Затем, она повернула голову к полкам. Сосредоточилась, и я почувствовал легкое движение в воздухе, как бывает перед грозой. Потом одна из книг на третьей полке, толстая, в синем переплете, вдруг вышла из ряда, качнулась и полетела через комнату.
Не упала. Приземлилась точно на кресло, где только что сидела Татьяна Петровна.
А сама графиня уже стояла рядом с книгой — проявилась беззвучно и почти мгновенно. Подняла увесистый томик и аккуратно положила на подлокотник.
— Эта будет следующей, — с достоинством сообщила она.
Я некоторое время молчал.
— Впечатляет, — произнес после паузы.