— Только не перестарайся, хищник, — рассмеялся я и скрылся в доме.
Я сел в машину, пристегнулся. Николай завёл двигатель, вырулил со двора.
— Мужика с кольцом буду допрашивать я, — сказал он, когда мы выехали на улицу. — Если что заметишь, можешь мне на ухо шепнуть. Хочу правильно разыграть все козыри. Если, конечно, будет за что зацепиться. Но начну с простого: алиби уточню, поспрашиваю, откуда знает коллекционершу. Может, что-то в процессе вылезет.
— Похоже на план, — согласился я. — А вообще, что сам думаешь? Он убийца? Похититель? Или случайный посетитель. Он мог предложить ей продать это кольцо. Или еще что.
— Мог, — не стал спорить приятель. — Ничего пока сказать не могу. Нужно с человеком пообщаться. Это исчезновение такое же странное, как и смерть Одинцова. Еще и связь между экспонатами… Шкатулка эта твоя. Часы. Будто наткнулись на клубок из разных нитей, и непонятно пока, за какую тянуть, чтобы клубок этот на составляющие распался.
Мы некоторое время молчали.
— Как там Мещерский? Не буянил?
— Идеальный пациент. Ни одного грубого слова. Даже странно. Биография у него с пятнами. И в личном деле примеры буйства не раз всплывали, а теперь как шелковый. И не подкопаться. И хоть формально он все еще подозреваемый по делу Одинцова, все-таки проклятья и угрозы в показаниях свидетелей зафиксированы, не думаю, что он мог как-то быть причастен. Чуйка подсказывает, что не он. Да и мотива нет. Только просьбы вернуть медальон. Прознал как-то, что шкатулка тетки к Одинцову попала, до того как тот ее ресторатору продал. И все, с ума сошел. Признался, что кричал и требовал матушкин медальон. Думал, что Одинцов всю коллекцию заграбастал и медальон отдавать не хочет. А у того, судя по всему, ничего кроме шкатулки и не было.
— А большая коллекция была?
— Мещерский, как понимаешь, не самый надежный источник информации. Пытались заставить его составить опись предметов, так он начинал, сбивался и все про медальон талдычил. Но предметов пять назвать смог. Помимо медальона как раз шкатулка. Часы, что у второй его тетки висели, с которой он с детства не общался. Подсвечники какие-то. Портсигар. Зеркало. Дальше по кругу ходить начинал, в конце вообще разрыдался, что пока медальон не вернем, говорить не станет. Выл сидел, как волчонок загнанный. И жалко, и тошно. Вот семейка, да?
— Да уж. Необразцовая. Выходит, что мы имеем семейство Мещерских, где было трое детей: Аркадий — отец нашего подозреваемого Павла, Евгения — пропавшая коллеционерша, и… — тут я понял, что не знаю имя погибшей тетки, которую Павел настойчиво звал ведьмой.
— Алла, — дополнил Николай. — Да, брат и две сестры. Брат мертв уже очень давно, Алла тоже мертва, а Евгения пропала совсем недавно. Единственный живой член семьи это Павел. И если убивать тетку Евгению у него мотив есть… Наследство. То антиквара Одинцова — нет.
— Думаешь, он тетку убил? — уточнил я.
— Да какой-то там, — махнул рукой Николай. — У него, оказывается, и алиби есть. Но не суть. Меня больше смущает в этой истории, что его тетка-ведьма, Алла которая, мертва, и тоже насильственной смертью. По тому делу информации мало совсем. И занимался расследованием не наш отдел. Дядька, конечно, поднял бумаги, но ни ему, ни мне не нравится, что отчет там куцый. Написано, что ограбили старуху, но что конкретно украдено…
Он замялся, а затем продолжил:
— В общем, информация не сохранилась. Архив бумажный был, в результате прорыва трубы, часть документов пострадала. А может и просто протокол потеряли. Поди знай.
— Все загадочнее и загадочнее… — протянул я.
— И не говори, — согласился приятель.
— А родни кроме Павла у них больше нет? Фамилия Евгении, насколько помню, Рыбакова, не Мещерская.
— Все верно, замуж она еще по молодости вышла, потом быстро развелась и больше официально ни с кем не связывалась. Детей, как и у Аллы, у нее нет. Так что род был знатный, но, судя по всему, на Павле и прервется. У него, как понимаешь, тоже наследников не имеется. И вряд ли эта ситуация изменится.
Я со вздохом кивнул. Часто бывало так, что знатные рода прерывали свое существование. И если Евгении хотя бы удалось сохранить что-то от былого наследства, то, Павлу и Алле, уже нет. Разорились.
Мы какое-то время молчали, каждый обдумывая что-то свое. Николай обгонял трамвай, я смотрел в окно на утренний город — уже проснувшийся, но все равно неспешный. Умытый ночным дождем, с длинными тенями и блеском луж на брусчатке.
— У меня еще одна новость, — на выдохе произнес я, и кожей почувствовал, как Николай напрягся.