— Вовремя, — кивнул он, будто считав мои мысли и развеивая тревоги. — Пойдём знакомиться с наследничками.
Мы вошли в прохладный подъезд: светлый, чистый, ухоженный. На потолке круговая лепнина, расходившаяся, словно круги на воде, от массивной цепи, на которой висела старинная люстра с десятком ламп. Мы поднялись на третий этаж по ступеням широкой, чуть стёртой лестницы. Николай нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок — створка приоткрылась.
В дверях появился один из наследников антиквара, Мужчина лет сорока пяти, в дорогой, но немного не по фигуре сидящей рубашке. Очки в тонкой оправе добавляли образу интеллигентности, а зачесанные набок аккуратно стриженные волосы делали его похожим мужчин, которых женщины характеризуют как «маменькин сынок». Но при этом выглядел он все равно очень располагающим к себе и деловитым. За его плечом в глубине коридора тут же мелькнула вторая фигур, похложая на открывшего нам дверь. скорее всего, это был близкий родственник, но с более тяжёлой челюстью и крайне недовольным взглядом. Он был моложе, но при этом выглядел суровей старшего. И чуть менее «домашним». Шрам над левой бровью добавлял образу дерзости и фактуры.
— Добрый день, — представился Николай. Достал из кармана удостоверение и показал его открывшему. — Мы по поводу кабинета вашего отца.
— Да-да, конечно, — первым отозвался тот, что открыл дверь. — Проходите. Меня зовут Анатолий. Мы вас ждали.
Нас провели в гостиную. Второй брат следовал по пятам, словно тень. Рассматривал нас придирчиво, напряжено сопел, но не произнес ни слова. До тех пор, пока мы не вышли в к лестнице на второй этаж.
— И долго еще кабинет будет опечатан? — все-таки спросил он.
— Идет расследование. Опечатать кабинет было, скорее, просьбой. Вы можете использовать его, но мы бы пока не рекомендовали, если хотите все-таки узнать, что произошло с вашим батюшкой. Все-таки, вам достанется весьма богатое наследство. Наверное, разобраться причинах смерти — это меньшее, что все мы можем сделать для покойного, — как бы невзначай надавливая на чувство вины, проговорил Николай, перекрестился и добавил: — Упокой Творец его душу.
Мужчина кивнул, тягостно вздыхая.
— Да и это окончательно снимет с вас все подозрения. Все-таки наследников, кроме родных детей, у него больше нет, — добавил Николай, пристально наблюдая за реакцией.
— Конечно, мы бы очень хотели разобраться в причинах, — вклинился один из братьев, поправляя на носу очки. — И будем всячески содействовать.
Не то намек Николая сработал, активируя услужливость наследника, не то он действительно хотел разобраться во всем.
— Я провожу вас, — предложил он, пропуская нас первыми пройти по лестнице.
Не мог не отметить, что она смотрелась здесь инородно. Таких лестниц просто не бывает в подобных домах. Металл, дерево, аккуратная работа, но слишком декоративная. Здесь Одинцов просчитался: опираться на эти перила я бы не посоветовал никому. Да и по стилю, и по расположению лестница выбивалась из общей концепции планировки помещения. Когда-то антиквар, похоже, решил, что один уровень ему тесен, выкупил вторую квартиру этажом выше и связал две квартиры в одно владение этой витой конструкцией. Но были и плюсы, она не скрипела.
Второй брат проследовал за нами. Оба двигались так, словно уже обжились в квартире: деловитые, придирчивые, с видом людей, которые мысленно уже примеряют к себе каждый предмет. И мне стало любопытно, остальные наследники уже тоже обосновались здесь? Или братья были самыми расторопными.
На втором этаже у окна я заметил женский силуэт. Но это была не наследница. Экономка тут же догадался я. Женщина поливала цветы. В каждом ее движении читалась усталость и тоска, но при этом весь ее вид говорил, что в этом доме хозяйка она. Даже если прав на это у нее нет. На ней, судя по всему, держалась вся жизнь, пока Одинцов был жив. Дети никогда с ним не жили. И поэтому теперь казались здесь чужеродными. Смотрели на все так, будто воришки, что прицениваются и только и ждут, когда погаснет свет и все покинут дом, и это позволит им набить карманы.
Да и между собой братья переглядывались как чужие. Враждебно, но с той настороженной холодностью, которая бывает у людей, вынужденных делить то, что делить ни с кем не хочется. Один остановился у стеллажа с фарфором, второй демонстративно прошёл мимо, даже не взглянув на нас. И в этом жесте было больше недовольства, чем в любом слове.
— Анна Борисовна, расскажете, где что у батюшки хранилось в кабинете? — попросил старший.
Экономка поставила лейку на этажерку и с уталым вздохом произнесла: