— Да, конечно.
— Пожалуйста, — попросил он, сложив ладони вместе. — Мы же все хотим узнать, как так вышло. И если кто-то виновен в его смерти, будет правильным найти его и передать в руки закона.
Она вздохнула, протерла ладони о передник и пошла к кабинету, увлекая нас за собой. На двери кабинета всё ещё висела опечатка — аккуратная полоска бумаги с печатью и датой, натянутая между косяком и дверью. Николай сорвал пломбу и открыл дверь, пропуская нас с Анной Борисовной внутрь.
Женщина вошла и встала сбоку от проема, ожидая указаний. В хорошо освещенной комнате было хорошо видно усталость и печать если не уныния, то безразличия к жизни. Я припомнил, что Николай упоминал, что женщина испытывала теплые чувства и привязанность к Одинцову. И это поразило меня. Она действительно скорбела. А ведь он был не самый приятный персонаж. Ни его кто-то полюбил. Правильно говорят, что пути Творца неисповедимы.
За её спиной, в дверном проёме, виднелись любопытные лица наследников: младший привалился к перилам лестницы, старший вытянул шею, любопытно заглядывая внутрь. Глаза плотоядно бегали по полкам и сервантам, на которых стояли редкости.
— Господа, — Николай обратился к ним, вежливо, но твёрдо. — Прошу остаться снаружи. Внутри лишние люди будут абсолюно ни к чему. Нам нужно осмотреться и задать пару вопросов Анне Борисовне. Если что-то потребуется, мы позовём.
Братья обменялись недовольными взглядами, но спорить не стали. Один из них демонстративно пожал плечами и отступил, другой сунул руки в карманы, всё равно оставаясь на линии зрения настолько, насколько позволяли приличия.
Николай мягко прикрыл дверь, оставляя небольшую щелочку, но при этом отсекая любопытные взгляды и приглушённый шёпот недовольных наследников, которые, наверное, впервые за несколько лет сплотились против общей проблемы.
Было видно, что Одинцов не общался с детьми. Наверное, даже не потому, что их не любил. Просто больше он любил диковинки. Да и в целом — работа была его жизнью. И если он женился по молодости, завел детей, то потом, вероятно, обрел свою основную страсть — поиски антиквариата и его удачна перепродажа.
— Осматривайся, — произнес Николай. — Если будут вопросы — задавай. Наследников тоже можем допросить, сказал он чуть громче. Либо здесь, либо в отделении.
После этих слов мы услышали шаги по лестнице. Николай улыбнулся и подмигнул. А замет подошел к экономке, предложил сесть в кресло и начал дежурную беседу.
Я начал медленно обходить кабинет по периметру. Первым объектом стал рабочий стол антиквара. Массивный, дубовый, стоявший почти по центру, ближе к окну. Всё было как на тех фото, что показывал Николай: стопки бумаг в аккуратных пачках, пресс-папье с агатовой ручкой, лампа с зелёным плафоном, даже карандаш возле нее лежал под тем же углом. Ни следа борьбы, ни беспорядка. Одинцов просто сидел здесь, работал — и умер. Я коснулся столешницы кончиками пальцев, прислушался к энергии: ровная, нейтральная, с лёгким налётом усталости и беспокойного нрава хозяина. Ничего подозрительного. Никакой крови и боли. Никаких криков. Предметы не впитали ничего кроме легкой нервозности и базовой раздражительности, присущей Одинцову.
Пока я впитывал все, что были готовы рассказать мне вещи, приятель пытался расположить к себе женщину. Не давил вопросами, проявлял сочувствие, отвлекал: спрашивал о самочувствии, о том, как она теперь здесь работает на новых будущих хозяев, не обижают ли ее по части жалованья. Женщина чуть оживилась, отвечала коротко, но без прежней усталости и замкнутости — видно было, что Николай умеет задать тон беседе.
Я несспешно прошёлся вдоль полок. Кабинет был настоящим музеем в миниатюре: верхние ярусы — фарфоровые сервизы, тонкой работы, с золотым ободком и миниатюрными гербами, им лет по двести, не меньше; внизу серебряные шкатулки с гравировкой, вазы из хрусталя с цветочными мотивами, перьевые ручки в чехлах из слоновой кости. По центру красовались механизмы: изящные карманные часы с репетиром, барометры с латунными циферблатами, даже пара прототипов каких-то приборов, похожих на ранние телескопы или компасы изобретателей прошлых веков.
Картины на стенах также вызывали интерес. Это были пейзажи, портреты в тяжёлых рамах, натюрморты с фруктами и вином. Всё дышало историей, деньгами, вкусом.
Я касался каждого экспоната — незаметно, пальцами по краю, — считывая энергию. Фарфор — чистый, как слеза, с лёгким эхом былых приемов. Шкатулки — нейтральные, с отпечатками множества рук, но без тьмы. Часы тикали тихо, равномерно, задавая ритм всему в этом помещении. Картины тоже не молчали, натюрморты веяли пылью веков, портреты интригами, а пейзажи щемящими чувствами тоски и любви к местам, изображенным на них. Ничего одержимого, ничего опасного. Обычный кабинет коллекционера, где вещи собирают для статуса, а не для ритуалов. Где витает много разных эмоций, наслоенных друг на друга. Тихих, едва уловимых, но осязаемых, если имеешь дар как у меня.