— И не нравится мне, что она темнит. И предъявить нечего. На фото там нигде этого гребня не было? — уточнил он. — Может быть, она просто прихватила его после смерти Одинцова. В благодарность за работу, которой на самом деле никогда не получала при его жизни. Вот и темнит. И рассказывать ничего не хочет. Это ведь она его нашла.
— Подозреваешь ее?
— Не в убийстве, — тут же отрезал он. — Но обиженная влюбленная женщина вполне могла что-то прихватить, пока наследники не нагрянули. И я ее даже не виню за это. Работать на Одинцова — так себе удовольствие.
— Может, и так, — согласился я. — Но если она и прихватила гребень, то до того, как были сделаны фото.
Николай помолчал, потёр переносицу. Затем покачал головой:
— Бригада прибыла на место почти сразу. Эксперты зафиксировали всё, что было в кабинете. А жандармы составили подробную опись. Значит, она украла его сразу. Если вообще украла.
— Или украла то, что было в выемке, а гребень Одинцов и правда ей подарил.
Приятель опять сощурился.
— Может, — произнес со вздохом. — Но как заставить ее в этом сознаться?
Я поднял взгляд на уровень третьего этажа и заметил, как на окне квартиры Одинцова дернулся край шторы. Экономка или кто-то другой явно наблюдали за нами, с нетерпением ожидая, когда мы уедем.
— И все-таки антиквары не дарят экономкам серебряные гребни из старинных дорогущих коллекций, — с уверенностью произнес Николай. — Это тебе не коробка конфет. А такой жмот, как Одинцов… Если бы он даже крутил с ней роман, вряд ли бы расщедрился на такое. А вот женщина эта в нем души не чаяла, это все говорят.
Последнюю фразу, приятель произнес с явным сочувствием. Даже со вздохом.
— Тебя подвезти? — вдруг спросил он, и я понял, что с делами на сегодня мы закончили.
— Если хочешь увидеть Настю — просто позови её на свидание, — усмехнулся я в ответ. — Незачем каждый раз придумывать повод подвезти меня домой.
Приятель взглянул на меня с видом человека, которого несправедливо обвинили в том, чего он совершенно точно не делал. И делать никогда не планировал. Но, как мне показалось, слишком переигрывал.
— Теперь точно не подвезу, — ответил он. — Из принципа.
— Я очень ценю твои принципы и настаивать не буду, — усмехнулся я.
Николай фыркнул и хлопнул меня по плечу. Затем сел в машину. Обернулся ко мне:
— Так ты едешь, юморист?
— Нет, у меня остались кое-какие дела в этом районе, — ушел от ответа я. — Так что доберусь сам. Но привет Насте передам.
— Передавай, но не слишком жаркий, — улыбнулся товарищ и захлопнул дверь.
Авто развернулось и поехало в сторону центра. Я же проводил машину взглядом и сел на лавочку, собираясь с мыслями. Хотелось вернуться в квартиру и поговорить с Анной Борисовной без свидетелей, но наследнички наверняка будут подслушивать, а при посторонних она говорить не станет.
Но действовать нужно сейчас, пока она еще имеет хоть какую-то добрую расположенность ко мне. Я вынул аппарат, набрал записанный на салфетке номер.
— Слушаю, — раздался знакомый женский голос.
«Номер дала верный», — обрадовался я, понимая, что вполне мог сейчас дозвониться в цирк или психиатрическое отделение.
— Это Алексей, реставратор. Я хотел бы поговорить с вами, без посторонних.
— Ждите в кафе за углом, слева. «Бокалы и шпаги», — отчеканила она. — Я приду через двадцать минут.
И завершила вызов.
Стало ясно, что она не хотела говорить либо при Николае, либо при наследницах, которые могли подслушивать за дверью. И тут было два варианта: либо она украла гребень и боялась тем самым навести на себя подозрения, либо она забрала вещицу из выемки в накладке фортепиано после смерти Одинцова. Либо — и то и другое.
Я встал с лавочки и последовал за угол. Нашел нужное мне кафе и занял столик на веранде, чтобы женщина сразу нашла меня, когда придет. Заказал кофе и булочку, принялся устаканивать мысли, размышляя о проклятой коллекции.
Анна Борисовна пришла ровно через двадцать минут, будто бы по часам. Села напротив. Воровато огляделась, словно боялась, что ее будут преследовать. Или что я пришел не один.
— Здесь нас будет сложно подслушать — произнес я. — Мы сразу заметим, если кто-то приблизится.
Она чуть-чуть расслабилась после этих слов, но все еще молчала.
— Вы не хотели говорить при Николае? — уточнил я, и она кивнула.
— Я очень ценила Глеба Савельевича, — начала она. — И этот гребень…
Она замялась, подбирая слова, а затем произнесла:
— Это не его подарок. Хотя он обещал мне его, когда выкупит всю остальную коллекцию. Однако… Этого не случилось, — с грустью произнесла она.