Эта фраза прозвучала слишком легко, почти шутливо, но я уловил в ней ту самую возможность, благодаря которой можно повернуть разговор в нужное мне русло.
— То есть, когда речь идёт о редкой вещи, борьба за неё бывает нешуточной?
— Разумеется, — спокойно ответил он. — Если предмет действительно ценен, за него соперничают сразу несколько семей.
Я сделал вид, что слушаю с интересом.
— И вы всех их знаете? И уверены, что вашу ставку никому не перебить?
— Да, — ответил он неохотно, видимо, опасаясь, что я начну расспрашивать.
И я начал.
— Это все ваши друзья? Вы общаетесь в одних кругах?
Он замолчал, но потом губы дрогнули и произнес: — Да. Мы, можно сказать, челны одного клуба.
Я заметил, как графиня едва заметно улыбнулась. Кошачьи усы дернулись, она начала переминаться с лапки на лапку, пытаясь скрыть радость и азарт. Она давила на него своей призрачной волей, и хоть я запрещал ей пользоваться этим навыком на знакомых, видимо, она в нем все-таки поднаторела, пока гуляла по округе.
— Расскажите больше о любителях коллекционировать темные предметы.
Любенский едва заметно приподнял бровь.
— Темных? — с усмешкой уточнил он. — Я бы не сказал, что они темные. Это просто особенные вещи. Да, с дурной историей, но… — он осекся, потер лоб, но затем продолжил изучать бумаги.
Графиня подошла ближе, запрыгнула на диван и свернулась клубочком рядом. Усилила давление.
— Вы сказали, что предметы с дурной историей интересуют не только вас, — заметил я. — А кого ещё? Ведь в таких кругах, думаю, люди хорошо друг друга знают.
Любенский моргнул, словно пытаясь сбросить с себя морок. Пальца потянулись к медальону на шее. И только теперь я заметил, что тот мягко пульсирует.
«Броня», — с досадой понял я.
Конечно, такой человек не мог не защититься от ментальных влияний. И да, как только его пальцы коснулись камня, взгляд прояснился и снова стал ледяным.
— Что-то мы с вами разболтались, — холодно резюмировал он. — Давайте ближе к делу. Документы не вызывают у меня подозрений, но перед сделкой я еще попрошу своего человека посмотреть их.
— Разумно, — согласился я, понимая, что пташка вот-вот упорхнет. — Мне самому очень интересны такие вещицы, — как можно искреннее попытался произнести я. — Так что простите мою бестактность, просто я бы и сам занялся коллекционированием таких диковинок, но пока мое состояние не столь велико. Хотя в какой-то момент я получу наследство. А вы упомянули, что иногда можно не платить деньгами, а, например, обмениваться, вот я и полез расспрашивать, — как можно циничней произнес я.
— Да, когда я получил наследство, это многое упростило, — прагматично произнес он, и я понял, что выбрал верную тактику. Смерть близких не то, что способно задеть такого человека. Скорее наоборот, это может открыть новые двери.
— Орлов, значит? Вы не местный, правильно? — я понял, что подозрительность сменилась любопытством и выдохнул. Любенский увидел во мне кого-то близкого по духу.
— Совершенно верно. Я из Брянска.
Он на мгновение задумался, что-то прикидывая.
— А! Ну конечно! Петр Орлов, в пошлом владелец мебельной фабрики. Потом продал компанию, потому что она начала терпеть убытки. Знаете, у вашего отца прекрасная интуиция. Жаль, что он предпочел тихую размеренную жизнь в пригороде и не продолжил заниматься бизнесом дальше.
— Увы, — я развел руками. — Но нашей фамильной коллекции сохранилось немало ценных вещей.
— Это прекрасно. Но вещиц с темной историей у вас нет?
— И снова, увы. Но мне было бы интересно увидеть что-то из вашей. Есть особенно любопытные экспонаты?
— Конечно, — начал он, и я заметил, что графиня, которую ослаблял медальон, решила влезть Любенскому на колени.
Тот машинально отложил папку и принялся увлеченно рассказывать.
— Я люблю все свои игрушки, но есть и особенно интересные. Например, небольшая музыкальная шкатулка из чернёного дерева. Очень скромная внешне, почти ничем не примечательная. Но она принадлежала семье, где один за другим начали умирать наследники. Не сразу, не одинаково, но всякий раз — после того, как шкатулку открывали. Мелодия, что играет, способна свести с ума каждого, кто решится ее дослушать.
— Вы не решались? — осторожно уточнил я.
— Конечно нет. Она наверняка проклята. И узнай об этом какой-нибудь жрец, из Синода тут же пришлют бригаду, которая ее конфискует и запрет в своих секретных архивах под Петропавловкой. Будто бы никто не знает, что в подвалах они держат все подобные экспонаты под специальным освященным стеклом.