Михаил достал из кармана блокнот и карандаш.
— Позолота облезла и кое-где поцарапана на нижних ярусах, — не оборачиваясь ко мне сообщил он, принимаясь делать отметки. — Возможно, чем-то задевали и не раз, но это еще не страшно, почти незаметно. А образ в среднем ряду видишь? Доску повело. Да причем так, что шпонку почти выбило, я смотрел уже. Криво ее поставили, наверное, или не в размер. Может, треснуло что от влажности, но дело в другом: если выбьет до конца и доску поведет дальше, образ мы уже не спасем. Либо с спасем большими утратами красочного слоя. Если не закрепить до зимы, к весне может быть очень печально.
Я подошёл, поднял голову и присмотрелся. Он был прав — дерево действительно деформировалось, трещины пошли с левой стороны и почти до центра иконы. И это уже не мелочь, которую можно отмахнуться, образ действительно можно потерять. Потребуется много кропотливой работы.
— Берём же, да? — спросил Михаил, продолжая делать заметки. — Справимся? Или другим реставраторам передадим.
— Берём, — ответил я твёрдо. — Работа сложная, за нее не каждый возьмется. Есть риски потерять часть образа, мало кто захочет брать ответственность на себя.
— Но мы не из трусливых? — с воодушевлением спросил Михаил.
— А то ж!
Он удовлетворённо кивнул и продолжил что-то чиркать в блокноте, а я отошёл чуть в сторону, окидывая взглядом весь иконостас целиком. Заметил еще несколько мест, требующих хоть и несрочного, но обязательного вмешательства. Работа предстояла большая, но выполнимая. Прикинул смету и понял, что это будет затратно и небыстро. Если Синод это не устроит, придется им искать других работников, кто сделает быстро, но вряд ли это будет качественно.
Пока Михаил составлял список, отошёл к ближайшей колонне, ещё раз окидывая все взглядом, и как раз в этот момент почувствовал, что в помещении что-то изменилось. Не в воздухе — в самом ощущении пространства. Будто тишина, и до того плотная, вдруг стала звенящей, настороженной.
Я медленно обернулся.
Та самая старушка, что стояла у кассы, уже не смотрела на иконки и свечи. Она уставилась на меня. Странно улыбалась и шла прямо в нашу сторону.
Сначала неуверенно, мелкими шагами, опираясь на тонкую трость. Обычная старческая походка. Обычная, если не считать того, как вокруг неё продолжало клубиться тёмное облако — густое, неровное, будто дым от погасшего костра, который не желает окончательно рассеиваться. Оно цеплялось за её плечи, ползло по спине, собиралось у висков и опускалось ниже, к груди, как развевающаяся на ветру ткань. Я принял его за порчу, но теперь сомневался.
Михаил, стоявший у иконостаса, ничего не замечал, а у меня внутри все сжалось. Женщина пошла быстрее, сжав трость в руке. Слишком быстро для того, кто только что едва шел, опираясь на палку. И слишком уверенно. Её пальцы, сухие и тонкие, сжались на рукояти до белизны. Лицо оставалось неподвижным, только глаза… глаза стали какими-то чересчур ясными и цепкими для старческого взгляда.
По спине пробежал холод. Не от страха а от узнавания.
Это было не просто дурное настроение и не старческое помутнение. Не человеческое раздражение и не вспышка злобы. Вокруг неё клубилась та самая чужая, рваная, голодная энергия, с которой я уже хорошо был знаком.
Одержимость.
Я успел только чуть сместиться, чтобы не оказаться у неё прямо на пути, как женщина остановилась в двух шагах от меня и резко вскинула подбородок. Михаил, наконец, поднял голову и настороженно посмотрел на нас обоих.
— Вам чем-то помочь? — осторожно спросил он.
Она даже не повернулась к нему. Только широко улыбнулась. И эта улыбка вышла кривой, неприятной, словно лицо на секунду попыталось изобразить доброжелательность и тут же отказалось от этой затеи.
— Помочь? — тихо переспросила она, и голос её оказался совсем не старческим. Ровным. Ясным. Явно не принадлежащим ей. — Нет, милый. Ты мне точно не поможешь.
Михаил нахмурился, а я напрягся, чувствуя, как по воздуху пошла едва заметная дрожь. Старушка развернулась ко мне. Но смотрела не на лицо — куда-то глубже, словно пыталась разглядеть не внешность, а самую суть.
— Вам, наверное, лучше присесть, — сказал я, стараясь не провоцировать.
Она медленно наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом снова посмотрела на меня — и в этот раз в её взгляде уже не было вопросов. Она что-то для себя поняла.
— Ты меня видишь, реставратор, — произнесла она почти ласково. — Но я тебя тоже.
Я почувствовал, как в груди неприятно сжалось и замерло сердце.