Я кивнул.
— А еще я нашла устав, — продолжила девушка, открыв очередную ссылку. — Ну, не сам устав, а выдержки из него. Вступление возможно только по рекомендации трёх действующих членов общества. После этого кандидат проходит закрытое собеседование, проверку благонадёжности, имущественного положения, репутации и… — она прищурилась, — духовной устойчивости.
Я удивленно поднял бровь:
— Духовной устойчивости? То есть, организация религиозная?
— Без понятия. Но тут так написано, — ответила секретарь и указала на экран ноутбука. — И ещё отмечено, что окончательное решение принимает внутренний совет. Состав совета не раскрывается.
Я вздохнул. Не то, чтобы рассчитывал, что в закрытое общество можно попасть с улицы, но настолько сложный прием… о таком даже не подозревал. Девушка же повернулась ко мне и уточнила:
— У вас есть три знакомых члена «Рассвета»?
Я вздохнул:
— Конечно, нет.
— А хотя бы один?
— Тоже нет.
— Хотя бы человек, который видел человека, который знаком с человеком? — продолжала любопытствовать девушка и в этот раз, я уловил в ее словах сарказм.
Задумчиво потер ладонью подбородок и протянул:
— Возможно, Мясоедов что-то знает.
— Может и знает, — не стала спорить секретарь. — Вот только будет ли делиться с тобой этой информацией? Вопросики…
— Справедливо, — вынужден был признать я, и Настя вернулась к своему расследованию. С каждым новым открытым окном лицо её становилось всё более недовольным. Наконец она откинулась на спинку кресла и развела руками:
— Больше ничего полезного, — разочарованно произнесла она. — «Рассвет» существует давно, почти с основания города. Занимается благотворительностью, реставрацией исторических зданий, поддержкой молодых одарённых, медицинскими исследованиями, сиротскими приютами, архивами, культурным наследием и прочими делами, от которых у чиновников должны в умилении дрожать подбородки. При этом реальных сведений о структуре нет. Состав закрыт. Вступление по рекомендациям. Внутренние мероприятия закрытые. Публичных представителей мало, и все настолько высоко сидят, что к ним без приглашения даже на порог не пустят.
— То есть по-соседски познакомиться не получится, — вздохнул я, и секретарь покачала головой:
— Через обычные каналы точно нет.
Разговор прервал лёгкий металлический стук, который послышался от двери. И я обернулся на звук. Татьяна Петровна пыталась прокрасться к лестнице, ведущей на второй этаж. И я поспешно встал с кресла:
— Спасибо, Насть, — поблагодарил секретаря, но та только махнула рукой, вернувшись к ноутбуку. Видимо, продолжила читать постановление Синодальной комиссии.
Я же вслед за кошкой вернулся в комнату. Дождался, пока Татьяна Петровна запрыгнет на подоконник, и только потом подошел к ней. Достал из кармана конверт и положил перед графиней.
Графиня посмотрела на конверт. И я заметил, как её механические уши чуть дрогнули, а хвост, до этого спокойно лежавший вдоль подоконника, медленно обвился вокруг лап.
— Что это? — спросила она.
Голос прозвучал почти ровно.
— Документ, который был спрятан в шкатулке с фотографиями, — ответил я.
— В какой именно шкатулке? — тут же уточнила призрак.
— В той, где хранились старые семейные снимки. Конверт был без подписи, — пояснил я, осторожно достал листок, развернул и положил рядом с конвертом. Графиня склонила голову и принялась изучать.
Механическое тело не могло побледнеть, судорожно вдохнуть, прижать лапку к груди или закатить глаза. Но иногда отсутствие человеческих реакций делало происходящее ещё тяжелее. Она просто сидела на подоконнике, маленькая, аккуратная, с блестящими усами из плотной лески, и смотрела на пожелтевший лист так, будто перед ней лежала не бумага, а вся её жизнь, сжатая до нескольких строк.
— Где… — начала она и осеклась.
— В шкатулке, — повторил я мягко. — Я нашёл его случайно.
— Я помню эту бумагу, — глухо произнесла Татьяна Петровна. — Теперь помню…
В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье висевших на стене часов.
— Ирина Сергеевна Апостолова, — тихо добавила она после паузы. — Значит, всё-таки сохранилось.
Она подняла на меня взгляд, в котором, даже сквозь стеклянную искусственность кошачьих глаз проглядывалось столько грусти и боли, что я невольно сжал пальцы.
— Это моя дочь, Алексей Петрович.
В этой фразе не было ни театральности, ни привычной насмешки, ни показного отчаянного тона. Лишь глубокие усталость и тоска.