— Ну что, — тихо произнёс я, закатывая рукава рубашки. — Давайте знакомиться.
Фигурка, разумеется, не ответила.
Я взял лупу и направил свет лампы так, чтобы он падал сбоку, выявляя неровности эмали. Под ярким лучом ангел перестал быть просто милым украшением. На поверхности проявились тонкие, почти незаметные глазу трещинки. А управой ладони был крошечный, почти незаметный скол.
Работа действительно была хорошей. С ручной росписью и аккуратной проработкой мельчайших деталей. Явно дорогая вещь, которую делали на заказ.
Я осторожно коснулся фигурки кончиками пальцев и прикрыл глаза, пытаясь поймать слои памяти тех, кто держал ее в руках.
Верхний слой был памятью мастера, который делал ангела: обжиг, чужие руки, и вместе с этим чувство любви и заботы. Здесь не было ничего интересного. А следующим слоем шел, скорее всего, уже приют. Здесь было много детских голосов. Шорох платьев, шаги по коридорам, запах сургуча, молока и дешёвого мыла.
— Не густо, — не открывая глаз, пробормотал я.
Ответом мне стал тихий смешок.
«А ты любопытнее, чем следует».
Голос был тонкий, женский, в нем сквозила легкая насмешка.
Я открыл глаза и взглянул на стоявшую передо мной фигурку:
— Мне часто это говорят, — признался я. — Но обычно уже после того, как я успеваю узнать что-нибудь полезное.
«Самоуверенный мальчик».
— Молодой специалист, — поправил я. — Разница существенная.
В кабинете стало чуть холоднее. По стеклу книжного шкафа прошла едва заметная дымка.
— Кто ты? — уточнил я. — И зачем осталась?
— Осталась, — повторил голос, и в нём впервые проступило что-то помимо насмешки. — Какое странное слово. Люди всегда думают, будто души остаются по собственной прихоти. Или из желания подслушивать чужие разговоры и пугать молодых специалистов.
Фарфоровый ангел не шевелился, но мне всё больше казалось, что его расписные глаза смотрят уже не вниз, а прямо на меня. Конечно, это было невозможно. Положение головы не изменилось, свет лампы падал под тем же углом, тени лежали так же. И всё же ощущение чужого внимания стало плотнее.
— Ты не демон, — продолжил размышлять вслух я. — И не желаешь зла матери-настоятельнице или приютским детям. Но ты и не обычный дух, привязанный к предмету случайно.
Ответом мне снова стал смешок. Тихий, сухой, но уже не такой холодный.
— Тогда позвольте представиться. Я Ефросинья, основательница приюта.
Я медленно выдохнул. Это объясняло то, почему она стояла в кабинете так долго, не вызывая тревоги у людей, которые должны были хоть иногда замечать странности. Передо мной была фактически святыня, мощный артефакт, за который ОКО бы дало что угодно.
— Выходит, мать-настоятельница и сестры все правильно чувствуют, — пробормотал я. — И основательница приюта до сих пор охраняет детей.
— Так и есть, — подтвердила Ефросинья
Насмешливость в её голосе была незлой. Скорее привычной. Так говорят старые учительницы, которые уже видели сотни учеников и прекрасно знают, что все они считают себя первыми в мире умниками.
— А остались вы потому, что привыкли к детям и посвятили всю свою жизнь работе с ними, — догадался я.
— Наверное, — подтвердил ангел.
Исходящая от фигурки аура стала мягче. Или мне так показалось, в ней проступило что-то другое: запах старой бумаги, воска, влажной шерсти, детского белья, выстиранного дешёвым щелочным мылом. А ещё усталость, какая бывает у человека, который сделал сложное дело и теперь очень гордится результатом.
— Детей нельзя оставлять без присмотра, — продолжила основательница приюта. — Люди очень быстро начинают забывать, ради чего создавались учреждения. Сначала дом строят для детей. Потом появляются попечители. Потом чьи-то интересы и чьи-то тайны. И однажды оказывается, что ребёнок снова стал самым маленьким и самым неудобным существом во всей этой стройной системе. Симеон подарил мне эту фигурку за год до смерти. Сказал, что этот ангел будет хранить приют. Так и вышло.
Я внимательно посмотрел на неё. Свет лампы ложился на фарфор ровным золотистым кругом. За окном уже сгущались сумерки, и кабинет постепенно отступал в тень. А свет лампы ярко освещал только ангела и мои ладони.
— Ты искал ребенка, — продолжила Ефросинья. — Маленькую девочку.
Я кивнул:
— Это дочь одной моей знакомой. Очень хотелось бы узнать, как сложилась ее судьба.
— Дочь, — повторила Ефросинья. В голосе её не было удивления. Только лёгкая усталость, будто она уже давно знала, к чему всё идёт, и ждала, когда я сам дойду до нужного слова.