— И братство стало «Рассветом»? — спросил я.
— Не сразу. Сначала оттуда ушли все те, кто гнался за гедонизмом. А потом он собрал вокруг себя тех, кто пережил что-то подобное. Потери, болезни, одержимость, родовые проклятия, тяжёлые духовные кризисы. Молодых людей из хороших семей, которым было стыдно говорить о своих слабостях публично, но хотелось верить, что их страдания не были напрасны. Он говорил им, что ночь дана человеку не для гибели, а для перехода к рассвету.
— Красиво.
— Очень. Красивые слова — лучший лак, чтобы скрыть сомнительные вещи.
Я невольно улыбнулся.
— Вы сейчас говорите прямо как реставратор.
— Я слишком долго стою в кабинете, где каждый новый заведующий пытается закрасить старые проблемы, — просто ответил призрак.
— Сочувствую.
— Не стоит. Иногда это даже забавно.
Она замолчала, а я потянулся к блокноту и записал несколько слов.
— А почему общество стало закрытым?
— Сначала они занимались помощью. Строили приюты, оплачивали лечение, давали образование сиротам, вытаскивали из долгов обедневшие семьи, находили наставников молодым одарённым.
— А потом?
— Дальше… — Ефросинья помолчала. — Дальше я знаю мало.
— Почему? Если вы знали его лично…
— Знала, — согласилась она. — Но знала юношу, который спорил с преподавателями, тратил отцовские деньги на глупости и считал, что мир создан исключительно для того, чтобы радовать его. Потом я увидела человека, который едва не умер, вернулся и решил посвятить жизнь служению. А дальше… дальше он стал замкнутым. И отгородился ото всех. Даже для тех, кого когда-то называл друзьями.
Голос Ефросиньи звучал негромко, но в нём было то самое сожаление, с каким вспоминают не врага и не чужого человека, а того, кто однажды сам отошёл в сторону и закрыл за собой дверь.
— Знакомый тип.
— В высоком обществе он встречается чаще, чем хотелось бы, — сухо заметила Ефросинья. — Особенно среди тех, кто слишком много думает о собственной духовной исключительности.
— И вы не пытались узнать, что происходит внутри братства?
— Пыталась. Но мне быстро дали понять, что это не моё дело.
— Кто?
— Один из его новых товарищей. Он сказал, что общество занимается делами внутреннего совершенствования и помощи ближним, а женскому любопытству там места нет.
— Прелестно, — скривился я.
— Тогда такие слова считались почти вежливостью, юноша, — ответил призрак. — Времена были совсем другими.
— От этого они не становятся менее неприятными.
— Не становятся, — согласилась она.
Я провёл ладонью по лицу. История снова ускользала. Стоило ухватиться за нитку, как она уходила куда-то в темноту прошлого.
— Получается, после проклятия он превратил братство во что-то вроде закрытого благотворительного ордена?
— Возможно.
— С религиозным уклоном?
— Почти наверняка.
— И с какими-то внутренними правилами, о которых никто открыто не говорил?..
— Скорее всего.
— А потом эта структура дожила до наших дней и стала тем самым «Рассветом».
— Полагаю, именно так, — согласилась призрак.
Я задумчиво посмотрел на свои записи. А затем произнес:
— Я идиот…
— Не стану спорить с хозяином кабинета, — ехидно ответила Ефросинья. — Но хотелось бы понимать причину столь внезапного признания.
— Я всё это время спрашиваю про общество, но так и не спросил главного. Как его звали?
В кабинете повисла пауза. Но затем Ефросинья ответила:
— Всеволод Аркадьевич Ланской.
— Ланской, — произнёс я вслух, записывая имя в блокнот. — Это уже что-то.
В кабинете снова повисла пауза. Я смотрел на записанное в блокноте имя, а ангел молчал, думая, скорее всего, о чем-то своем.
— Спасибо.
— За что?
— За имя. И за историю.
— Отблагодарите, если это поможет живым, — ответила Ефросинья. — А мёртвые в благодарностях не нуждаются.
Я не стал спорить. Просто более внимательно взглянул на стоявшего на столе ангела.
От основания к складкам фарфорового одеяния тонкими серыми нитями шли трещины. В нескольких местах позолота на крыльях осыпалась до матовой белизны. На одном пальце молитвенно сложенной руки был маленький, почти незаметный скол, от которого могла пойти новая трещина.
— Я обещал осмотр, — сказал я поднимаясь. — Но будет нечестно ограничиться одним взглядом. Позволите?
— Вы о реставрации? — уточнил призрак, и я услышал в ее голосе легкую тревогу. И я ее понимал: если я разрушу статуэтку, призрак может исчезнуть, потеряв точку привязки.