Мещерский поднял на меня взгляд. Отчасти тяжелый, отчасти глубокий, но точно полный благодарности.
— Ни в коем случае, — уверенно произнес он. — Это то, что укрепит мою веру в замысел Творца. Этот медальон сейчас станет мне опорой. Не даст мне забыть о всем хорошем, что было в моей непростой жизни.
Он на секунду умолк, словно решая, стоит ли продолжать откровенничать. И всё же заговорил:
— Я много лет был не в себе. Почти всю сознательную жизнь. Мне было то лучше, то хуже… Вы это и сами понимаете. Такие люди нестабильны. Но в чем я всегда был уверен, так это в том, что если найду эту вещь, то всё встанет на свои места. И голоса прекратятся. И шум. И… всё остальное, что тревожит. Так вышло, что я обрел себя раньше, чем этот медальон. Но именно он сейчас поможет мне окрепнуть.
Я слушал молча, не перебивая. Он сжал медальон сильнее и добавил, уже тише:
— Сейчас, когда голоса ушли, я понимаю, насколько был безрассуден, явившись к вам. Насколько было опасно бродить по городу и общаться с сомнительными людьми.
— Но это не просто медальон, — произнёс Мещерский. — В нем единственное сохранившееся фото моей мамы.
Он поднял глаза на меня, затем раскрыл вещицу.
— И вам удалось найти его и вернуть мне, — продолжил он. — Когда я вступлю в наследство, то обязательно отблагодарю вас.
— Это излишне, — поспешно заверил его я. — Просто можете ко мне обратиться, если что-то из доставшихся вам вещей потребует реставрации. Мне не нужны вознаграждения, но я с радостью возьмусь за работу, чтобы развивать мастерскую. Может быть, даже найму персонал, который смогу обучать. Сейчас у меня в штате только один подмастерье, да и то почти без оплаты. А я был бы не против найти еще сотрудников.
— Знаете, Алексей Петрович… Вы все-таки удивительный человек, — произнес Мещерский, закрывая медальон и вешая его на шею. — И мы с вами обязательно еще встретимся.
Я уже собирался ответить, что тоже так думаю, но в этот момент в дверь коротко постучали. Негромко, но достаточно твёрдо, чтобы вырвать нас из уютной беседы в реальность этого достаточно холодного и мрачного заведения.
Через мгновение дверь открылась и в проёме появилась та самая женщина, которая провожала меня сюда по коридору. Лицо у неё было всё таким же строгим с нотками усталой, почти привычной отрешенности, к которой привыкаешь, работая с тяжело больными людьми.
— Простите, что прерываю, — сухо произнесла она, глянув сперва на меня, потом на Мещерского. — Павел Аркадьевич, время почти вышло. Вам скоро нужно принимать лекарства и отдыхать.
Мещерский кивнул с пониманием и легкой грустью, зная, что это естественная часть его новой выверенной до мелочей жизни.
— Да, конечно, — ответил он. Потом посмотрел на меня и чуть улыбнулся. — Видите? Теперь лекарства и самодисциплина стали частью меня.
— И это правильно, — заметил я. — По вам видно, что все это пошло вам исключительно во благо.
Мещерский кивнул, а потом вдруг встал и протянул мне руку. Я пожал её, почувствовав крепкое, рукопожатие. В его движениях не было тревоги, дрожи или отчаянного усилия держать внимание и фокус на собеседнике. Теперь чувствовались лишь сила и сдержанность. И симпатия, основанная на благодарности.
Но на секунду он все же замялся и едва заметно дернул рукой, будто не зная, куда ее деть. Потом неловко спросил:
— Можно мне… Можно я?..
Я поначалу не понял, и лишь через пару секунд сообразил, что он имеет в виду, и кивнул:
— Конечно.
И Павел Аркадьевич обнял меня ещё раз. Но уже без суматошности и того порывистого напора, что был в начале. В этот раз это вышло коротко, осторожно, по-мужски неловко, но очень тепло. Так обнимают не просто знакомого, а дальнего родственника, которому действительно рад и которого не хочется отпускать слишком быстро.
— Спасибо вам, Алексей Петрович, — тихо сказал он мне почти в плечо. — За всё.
— Берегите себя, Павел Аркадьевич, — так же негромко ответил я.
Он отступил на шаг, и на его лице снова появилась спокойная, ясная улыбка, которая делала его совсем другим человеком.
Я кивнул ему, затем женщине у двери, и вышел в коридор.
Дверь клиники за моей спиной мягко закрылась, и я оказался в ночной темноте. Двор почти не освещался фонарями, лишь будка сторожа на входе тускло поблескивала благодаря горевшей в окне небольшой лампе, рядом с которой был виден силуэт читавшего газету охранника.
Я зябко поежился. Ночной воздух оказался прохладнее, чем я ожидал. После душных коридоров и стерильного запаха клиники он ощущался почти ледяным. Я направился к выходу. На секунду остановился у ворот, глубоко вздохнул и направился на редкий свет фонарей к остановке, на которой можно было дождаться такси.