Взгляд стал менее напряженным, она даже улыбнулась. Но чашку она отставила, чтобы не было видно, как задрожали руки.
— Можно мне посмотреть поближе? — спросил, пытаясь понять, почему женщина так растревожилась. Если чувствовала, что вещь одержима, то почему не избавилась от нее? Или не позвонила и не попросила консультацию у жрецов «всевидящего ока»?
— Да, конечно! — кивнула она. И, как мне показалось, это ничуть ее не насторожило.
Значит, она не переживает за то, что я вступлю с вещицей в контакт. Если бы она точно знала, что вещь проклята, вряд ли подпустила бы меня к ней. Но что тогда ее беспокоит? Мои расспросы о том, как она ее купила. Или где? Может быть, у Одинцова? И поэтому не хочет рассказывать.
— Слышал, недавно в столице отдал душу Творцу знаменитый коллекционер-антиквар, — начал я, пытаясь прощупать почву.
— Еще и так загадочно, — посетовала она. — Будто и без того родственникам расстройства мало, что не стало члена семьи, так еще и никто не знает, как именно и почему это случилось. Бедные люди.
Слушая ее, я вплотную подошел к серванту и, чуть наклонившись, застыл напротив пепельницы. И от увиденного меня перехватило дыхание. Потому что эмаль была тех же оттенков, такие же узоры и камни. Все как на шкатулке Мясоедова.
— Можно посмотреть ближе? — не удержался я.
— Конечно, — согласилась хозяйка.
Прежде чем взять артефакт в руки, коснулся браслета на запястье, потерев один из разделительных крестиков, между которых по десять штук были натянуты каменные бусины. Призывая тем самым милость и защиту Творца, мысленно оградил себя от тьмы, к которой собирался прикоснуться.
Открыл дверцы, взял пепельницу, держа ее на уровне глаз.
Вещь была очень красивая. Если бы не тьма, я бы восхитился ею в полной мере. Тяжелое холодное серебро, приятная текстура, узоры и линии. Это явно было частью коллекции.
— Вы не у Одинцова ее приобрели, случайно? — как бы между прочим спросил я и тут же осекся, понимая, что стоило действовать тоньше.
Женщина опять замкнулась, подбирая слова. Стало понятно, что именно этот вопрос и доставляет ей дискомфорт. По всей видимости, вещь попала к ней в результате какой-то не самой приятной истории.
— Нет, — замешкалась она. — Я вообще ничего не знаю о том, кто владел ей раньше. Я купила ее в порыве эмоций. Очень уж она красивая. Но…
Я молчал выжидая.
— Ой, Алексей Петрович, только не ругайтесь, — продолжила хозяйка дома после паузы. — Вы человек высокой культуры. А я полный дилетант. Но всегда питала любовь к интересным вещицам. И один раз мне пришло приглашение на аукцион. Я сначала удивилась, потому что никогда не посещала подобные мероприятия. А тут просто бросили в ящик листовку. Мне бы и в голову не пришло ее изучать, мало ли разного в ящик кидают. Но там было мое имя. Адресное приглашение. Не всех подряд звали, а именно меня. Как гостя.
История становилась все любопытнее. Я поставил ее на столик, вернулся в кресло, продолжая слушать хозяйку дома, откинувшись на спинку и не отрывая взгляда от проклятой вещицы. Серебро тускло поблёскивало в солнечном свете, узоры переплетались, местами отбитая эмаль просила заботы, камни сияли, а пустые гнёзда молчаливо вглядывались в пространство, а возможно, и мне в самую душу.
Все те же «болячки», что у шкатулки Мясоедова. Та же стилистика, та же техника, те же линии, тот же почерк мастера.
— Поначалу я ведь вообще не обратила внимания на приглашение, — Алевтина Никитична вздохнула, сжала в руках белый кружевной платок, теребя рюши и накручивая ткань на палец. — Подумала, что листовка в почтовом ящике просто реклама. Бросила на столик у выхода вместе со счетами за коммунальные услуги, собиралась потом выкинуть. Но через пару часов заметила, что она… изменилась.
— Это как? — удивился я.
— Да, — кивнула она. — Сначала была светлой, с мягкими цветами. Вполне обычной листовкой. А потом стала золотистой, с коричневыми оттенками и бурыми переливами. Будто бумага сама по себе потемнела, покрылась каким-то свечением. Я развернула её, прочитала… Там мои фамилия, имя, отчество, адрес, дата рождения. И приглашение на аукцион редкостей.
Женщина замолчала, словно припоминая детали.
— Описание мероприятия было туманное, но интригующее, — продолжила она. — «Аукцион редких артефактов и древностей. Для избранных гостей. Строгая конфиденциальность». Я сначала не поняла, что это что-то действительно тайное. Думала, что это такая промо акция для привлекательности мероприятия. Вроде выставки-карнавала, понимаете? Вечеринка, напитки, знакомства, аукцион. Развлечение для обеспеченных толстосумов, которым некуда девать деньги. Хочется поучаствовать в чем-то закрытом. Просьбы прийти в маске или скрыть лицо вуалью, не брать телефон или любые записывающие устройства. Подумала, что это все написано ради эффектности. И хоть я люблю редкие красивые вещи, такие мероприятия не для меня. Но…
Она нервно потерла ладони и продолжила:
— Мне стало интересно. Подкупило, что это не просто листовка для всех подряд, а приглашение лично для меня. А когда дочитала до конца — буквы вспыхнули. Прямо на моих глазах. И за секунду листовка превратилась в пепел. В руке остался только небольшой квадрат плотной бумаги, на котором был адрес и время. И пометка, что оно служит входным билетом.
— «После прочтения сжечь», — тихо пробормотал я, и соседка взволнованно кивнула.
— Да… Именно так. На приглашение было наложено заклинание. Искусное, раз сработало сразу, как дочитала. Испугалась я, конечно, тогда от такой оригинальности. Но любопытство оказалось сильнее. И я… пошла.
— Одна или с кем-то? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.
— Одна. Конфиденциальность, помните? Там было четко прописано. И бумажка с адресом служила еще и пригласительным, — Алевтина Никитична опустила взгляд. — Я лишь на месте поняла, что это тот самый «чёрный рынок артефактов», о котором ходят слухи. Знала, что такие собрания существуют, но никогда не думала, что сама окажусь на одном из них.
Я подался вперёд.
— И где он проходил?
Женщина покачала головой.
— Скорее всего, у мероприятия нет постоянного адреса. Каждый раз новое место. Тогда это был старый с виду заброшенный особняк на окраине. Но внутри… — она вздохнула, — словно в другой мир попадаешь. Свечи, тяжёлые портьеры, зеркала, музыка. Организаторы в масках, как на карнавале. Полная анонимность, секретность. Никто никого не знает, никто не представляется. Все с закрытыми лицами. Даже голоса приглушённые, будто специально искажены заклинаниями.
— И как же их не поймают, если все всё знают, а людей приглашают не из «закрытого клуба», а всех, кто может быть потенциально заинтересован в покупке редкостей, как, например, вы.
— Ой, не знаю, — она всплеснула руками. — Тоже удивилась, что никто не сообщил о них. Это ведь только я такая заторможенная. Даже не поняла, куда иду. А другие прекрасно это понимают. И могут до мероприятия позвонить.
— Вот и я о том же думаю. Либо им кто-то помогает скрываться, либо… методы их выходят за грань рядовых.
— Выходят, выходят, — запричитала она.
— И платежи, конечно же, не отследить, — добавил я. — Запутают следы через подставные счета или будут брать только наличные.
Она пожала плечами.
— Ничего в этом не понимаю. Но мероприятие жутковатое. Хоть и очень… яркое. И вещицы красивые. Такие, каких в обычных магазинах не найдёшь. Всё старинное, редкое, с историей. Были даже какие-то жуткие ритуальные предметы. Не удивлюсь, если проклятые. И, боюсь, что добыты все они не очень честным путём.
Она потупилась, словно стыдясь.
— Я поэтому и не заявила никуда. Не рассказала. Пришла домой с пепельницей. Там на месте была не в силах уйти без сувенира, понимаете? — будто ища одобрения, спросила она. — Я знала, что не должна была покупать. Но эта вещица так сияла под светом свечей. Серебро, узоры, камни… Аукционист говорил, мол это часть старинного набора, которая когда-то вещь принадлежала знатной семье, которая разорилась. Ну, знаете, обычное дело. Молодое поколение проматывает наследство. Так что поначалу я даже решила, будто помогу выйти из долгов каким-нибудь бедолагам, выкупив их фамильную ценность. Конечно, это я просто усыпляла совесть, ведь мне очень понравилась пепельница. Захотелось обладать ею… И я бы в любом случае купила, даже если бы мне сказали, что она краденая или…