А вчера вечером, когда смотрел телевизор, тени прошлого гуляли по голубому экрану: полковник, поручик, какая-то баба... О боже! Что делать? Перечитать «Метель»? Ведь это Пушкина «Метель», музыка Георгия Свиридова... О боже! Как я люблю свою страну!.. Какая она вчера была на голубом экране! Такая, что ей может позавидовать любой европеец, пиша диссертацию о чем-либо, связанном с тем, что я только что сказал...
Как начать? Как начать? Как начать?
А вот так прямо и начать, что Телелясов вышел из метро. Что, вернее, еще не вышел, а пока все еще шел по белокаменному этому подземелию, имея целью в плане ближайших поступков купить электрическую лампочку в магазине «Свет».
Инглиш. Ай эм илл
В один из майских дней 1964 года я, тогда студент второго курса одного из столичных вузов, должен был сдавать зачет по английскому языку. Жил я на станции Расторгуево Павелецкого направления, снимая на пару с товарищем комнату в двухэтажной зимней даче, преобразованной в коммуналку. Хозяйка этой дачи являлась сухонькой востроносой старушкой, бабушкой, чьего сына расстреляли в 1941 году во время наступления немцев на Москву, потому что он не проявил себя достаточно храбрым воином и оголил своим поведением вверенный ему участок фронта. Бабушка рассказывала про знаменитое число (не помню какое) октября того же года, когда к вокзалам стекались толпы и в воздухе стоял ультразвуковой истерический гул паники: она тоже хотела бежать, да не вышло, не было сил, отчего и осталась...
Впрочем, описание этих исторических событий не моего ума дело: я в этом ничего не понимаю и описывать сии картины с чужих слов не имею права. Я рассказываю, что сам видел, что сам испытал, а интересующихся тем числом отсылаю к книге «Выбор» секретаря Союза писателей Ю.Бондарева. У бабушки была доченька беспутная, проживавшая в Москве при ресторане «Динамо» – официанткой ли, или просто моя посуду. И был внучек, полный к своим пяти годам идиот, и не в уничижительном смысле этого слова, а в буквальном – он словесно общался с миром посредством звука «пау-пау», а также все, что было, из сумок и чемоданов крал, складывая похищенное в открытые для чужого взора места, но обильно поливая эти предметы материальной культуры мочой, смазывая калом, слюнями, соплями.
Фамилию же Той, Что Вела Инглиш, не помню, но знаю: была она тоже сухонькая, как бабушка, чьего сына расстреляли в 1941-м. Сухонькая, усыхающая, тридцатипятилетняя. Мастер спорта по гребле, кандидат наук. Она во время занятий, когда мы скрипели перьями, гуляла меж рядов, глядела, чтоб не списывали, и постоянно читала книгу «Зэ кэтчер йн зе рай». Дж. Сэлинджера, кумира. То есть – она была интеллектуалка, а мы – хамы, неучи, технари. Она нас заслуженно презирала за полную неинтеллигентность и плохое знание ее любимого предмета.
Слегка она меня выделяла. Чуть-чуть. Потому что я, с детства интересуясь писателем Джойсом, о котором я и до сих пор не знаю ровным счетом ничего, что было бы мне полезно, я в средней школе № 20 города К. отлично занимался по английскому и был назван на родительском собрании «нашей звездочкой», за что меня до сих пор ненавидит мой школьный и институтский друг Александр Эдуардович Морозов. В институте я уже совсем не занимался, жадно окунувшись во взрослую московскую жизнь, но знаний хватало ровно настолько, чтобы презрительно фыркающая англичанка чуть-чуть смирялась и поправляла мои ошибки произношения и грамматики уж не таким брезгливым голосом.
Но – не о том. Была еще в институте военная кафедра во главе с полковником Кувайкозой, и эту фамилию я не утрирую, а такая и на самом деле была. Этот славный человек рассказывал нам, как он в 1942(?), 1943(?) г. пустил с обрыва в реку Оксай (возможно – Аксай) баптиста, не желавшего принимать присягу.
– Кто еще хочет в Оксай (Аксай)? – спросил полковник остальных баптистов, и все они приняли присягу, храбро служили, некоторые дошли до Берлина и возвратились домой, увенчанные орденами, медалями, с трофейными аккордеонами и дюжинами часов, надетых всплошную до локтя, стали честно трудиться в народном хозяйстве.
И полковник Кувайкоза к этому 1964 году в значительной мере растерял свой боевой пыл: при мне он звонил с военной кафедры домой, сидя под знаменем, и спрашивал жену:
– Маша, Маша, але. Мне покупать гэдээровское мыло? А? У нас все офицеры взяли по десять – пятнадцать кусков. Брать? Я тогда тоже возьму десять – пятнадцать...
Однако бодрился. Заставлял нас при маршировке оттягивать носочек, вместо буквы «в» говорил букву «у», вместо «ы» – «и», вместо «у» – «в». Пример: Попов, иди в лес, Лысов, ложись в канаву. (Попоу, иди у лес, Лисоу, ложись у канаув.) Не осуждаю и вам не советую. Каждый как хочет, так и говорит, потому что имеет право, потому что свобода и со многим ненужным покончено. Я с симпатией вспоминаю полковника. Он разрешил мне носить бороду, а другим никому не разрешал, утверждая, что я при бороде похож на Фиделя Кастро, и поэтому мне можно, остальные же «запускают для хулиганства и чтобы не мыть». На госэкзамене он дал мне списать, хоть и был отменно грозен. Сэнкью вери мач, комрад Кувайкоза!..
И вот я, беспечное дитя 1964 года, сел выпивать в квартирке моего приятеля Гриши С., в его комнатке, в его деревянном доме, в переулке, которого больше нет. Ибо снесли и построили двухэтажные гаражи в этом самом переулке, бок о бок с высотным зданием, что на площади Восстания, неподалеку от той хорошо оплачиваемой службы, откуда меня три года назад начисто выперли, отлучили и предали анафеме. Гриша, замечательнейший двадцатисемилетний либерал, тип, открытый писателем В.П.Аксеновым, романтик, вечный студент, любитель искусств, постоянно собирал у себя пьянки, где присутствовали различные неизвестные, но вполне официальные художники, скульпторы, картежники, мужики и веселые девицы. Дом был деревянный, двухэтажный, подпертый бревном, чтоб не упал раньше времени. Отапливался краденными в знаменитом «высотском» гастрономе ящиками, но в лютые морозы под рваными одеялами было довольно холодно. В соседях жили тетя Зина – уборщица, ее дочь – профессиональная проститутка и полоумный художник, упорно и бесстрашно писавший в своей каморке масляные портреты Сталина. Вся коммуналка жила дружно, весело... Одалживали друг у друга деньги, вместе справляли Новый год, угощали друг друга винегретом и холодцом.
Там я и напился чрез меру в тот вечер и ночь перед английским зачетом и ехал в последней электричке, нагло куря в пустом вагоне, что, как известно, строжайше запрещается правилами.
И заснул. Все видел во сне исключительно хорошее, а проснулся, тронутый за плечо милиционером, который, указав на потухшую в моих зубах папиросу, вывел меня в тамбур и сказал, что мы сейчас пойдем в милицию.
Куда? В какую милицию? На остановке я выскочил из поезда, дверь с шипеньем закрылась, я показал милиционеру кукиш и, весьма довольный собой, остался на платформе, забыв, что электричка – последняя, а первая – в четыре часа утра, на которой я и ехал потом до Расторгуева, иззябший, ошалевший, совершенно больной от пьянства и майской студеной ночи. Как говорилось в поп-песне тех лет, «опять от меня сбежала последняя электричка...».
– Ты уж на зачет-то не ходи, – сказал мне мой товарищ Б.Е.Трош в шесть часов утра, когда я, поспав пятнадцать минут, пошатываясь, стал собираться в институт.
– Пау-пау, – сказал идиот.
– Вам рассолу нужно выпить, – сказала бабушка.
В электричке меня мутило, все ухало внутри и снаружи, я не отрываясь глядел в окно, пытаясь сконцентрироваться и уловить смысл хоть чего-нибудь, но смысла ни в чем не было.
Я быстро ответил на олл квештенз так: