Так проходил час, два... Ковальский за весь день утомился, и глаза его начали слипаться. Гул несколько утих, и теперь принялись за своё дело журналисты: они подходили к уставшим, сытым гостям и, словно вампиры, высасывали у них информацию и впечатления, которые в ближайшее время перенесут на бумагу. Некоторые гости уже уехали домой, и Ковальский позволил себе сесть на край стола и съесть недоеденный десерт.
Тут к нему подошла Гертруда, и он выпрямился. Её лицо светилось, хотя под глазами уже виднелись мешки.
— Спасибо вам, доктор Ковальский, за такой чудный вечер!
— Ну что вы, милая моя, мы обязаны дарить людям радость... За горсточку, конечно.
Она рассмеялась, и тут между ними встал Теодор. Ковальский нахмурился и снова принялся за десерт.
— Леди, поздравляю вас с праздником! — сказал журналист с улыбкой.
Она покраснела.
— Спасибо...
— Можно вам задать парочку вопросов?
— Да.
— Вам понравился банкет в этом ресторане? Еда? Интерьер?
— Ну что вы! Это великолепно; повар постарался на славу! А ещё и доктор Ковальский...
— Никаких казусов не было?
— Нет, всё отлично!..
В этот момент к ним подошла Кэйтарайн, чьё круглое тело пошатывалось, и от которого разило шампанским вперемешку с портвейном.
— О, герр Мёллендорф!.. Вы даже не представляете, какой очаровательный вечер! Ковальский, — она подошла к владельцу. Тот встал, — милый, дайте я вас поцелую!
Он покраснел до корней волос. Теодор укусил руку, сжатую в кулак, пытаясь подавить первые симптомы безудержного хохота. Ковальский отпрыгнул в сторону, едва не обронив стул.
— Ох, фрау Кауц! Прошу вас, присядьте!
И тут она пошатнулась.
— Ах!
Она упала навзничь, но её подхватил Теодор, стоявший как раз за спиной, и они оба повалились вниз. Все подбежали к месту происшествия, другие журналисты включили фотоаппараты — щёлк, щёлк, щёлк!
Теодор почувствовал сквозь тупую боль в спине холодный пол. Кэйтарайн лежала на нём, отдавив ему ноги, тихо постанывала. Он осторожно попытался оттолкнуть её в сторону, почувствовал что-то упругое и мягкое под руками... Потом ещё что-то, напоминающее шарик...
Кто-то в толпе присвистнул, камеры ещё активнее защёлкали. К ним подошла Гертруда, подняла маму и, нагнувшись, дала Теодору пощёчину.
— Скотина, Извращенец!
Теодор покраснел и начал смеяться, хотя при этом не видел здесь ничего смешного. Именинница ударила его по щеке ещё раз, подхватила Кэйтарайн, смотрящую в одну точку, и направилась в сторону гардероба.
За ними, словно собаки, поплелись журналисты. Таким образом, зал практически полностью опустел, и почти всё смолкло, кроме монотонного бормотания саксофона на пластинке.
Ковальский помог Теодору подняться. Тот, мрачнее тучи, встряхнулся и сказал:
— Что ж, походу дело я — звезда.
Ковальский не смог сдержать улыбки.
— Я даже представляю такой большой заголовок: «КАЗАНОВА СНОВА В ДЕЛЕ!!!»
— Я бы на вашем месте так не радовался, ведь это произошло в вашем заведении, а вы даже ничего не сделали.
Улыбка исчезла с лица Ковальского.
— А ведь верно... Чёрт! Теперь мы с вами в одной лодке. Эх...
— Ну-с... Что ж, предлагаю на время закопать топор вражды, так как нам завтра объясняться перед толпой. Так что нечего нам друг друга поливать грязью.
— Да и терять уже всё равно нечего.
Они пожали руки и расстались, даже если и не друзьями, ну уж точно не врагами.
Теодор подошёл к Вере.
— Как прошёл вечер? — сказала она.
Теодор рассказал ей ситуацию. Она присвистнула.
— Да уж, неловкая ситуация... И что теперь?
— Подождём до завтра — что же ещё остаётся? Подайте, мне, пожалуйста...
Вера подошла и... замерла. Ничего не весело. Сердце её упало и глухими ударами отзывалось где-то в ногах.
— Т-теодор... Нет пальто.
— Как так?
— Я... я, кажется, его отдала фрау Кауц.
Она услышала сзади тяжёлый вздох, и на глаза её навернулись слёзы. Вера не смела повернуться к нему.
— Простите... пожалуйста, простите! Я попрошу у владельца её номер телефона.
Стук. Он барабанил пальцами по столу.
— Там... там лежало что-то важное? — сказала она.
— Дубликат ключей и немного денег.
— Она их вам обязательно вернёт...
Крупная слеза потекла по её щеке, но чтобы не выдавать себя, она не стала её вытирать. Слеза упала на руку.
Голос Теодора смягчился, и он перешёл на «ты»:
— Ох, Вера, не плачь. Пустяки, там нет ничего ценного. Слышишь? Не плачь.