— Хотите посмотреть на классического идиота? — неожиданно спросил Гриф, отхлебнув немного винца. — Так обозревайте, он находится среди вас.
— А что это мы стали такие самокритичные, прозрение свыше вдруг снизошло? — язвительно поинтересовался Аркаша, бросив многозначительный взгляд на Юрия Юрьевича.
— В неправильном контексте мыслите, молодой человек, — поспешил заверить Гриф, понимая, что тот намекает на неудавшееся по его вине похищение. — Я гутарю совсем о другом.
— Так о чем же запоздалое раскаяние? — вступил в разговор детектив.
— Да все о том. Черт дернул меня сунуться в свою квартиру! Авария, авария!.. Не полез бы, жил бы сейчас…
— Если бы, да кабы… История, к вашему сведению, сударь, не терпит сослагательного наклонения, — веско заметил Аркаша.
— Эх, вот куда надо было с теми бабками прямиком, а не торчать в Риге, пока на крюк за ляжку не подвесят, как тушу кабанчика на мясокомбинате, — продолжал сокрушаться Гриф. — Если бы молодость знала, если бы старость могла… Пил бы здесь каждый день вот такой натуральный винчик и не гробил бы остатки здоровья круткой с наклейкою «Латвияс балзамс», горя бы не знал…
— Это тебе только кажется, — перебил его Верховцев. — Ты думаешь, что должно быть по-другому, а случилось неизбежное. Случилось так — прими и не ропщи. У Джексона на этот счет хорошая теория выведена, на жизненном, так сказать, материале построена.
— Очередной философский перл? — съехидничал Аркаша. — В чем-чем, а в области научных обобщений наш Евгений Роальдович бо-ольшой спец. Ему б в Академии Наук заседать, а не в «Омуте» алкашикам премудрости исповедовать.
— И все-таки послушайте, — не обращая на него внимания, продолжал Верховцев. — Реальный факт. Как-то один мужичок в своем огороде нашел клад, банку с золотыми червонцами царской чеканки. Кажется, дело в Юрмале было. И как полагается честному человеку, он сдал золото государству и получил четвертую часть, в госрасценках, конечно. Как раз ровно восемь тысяч рублей вышло. И купил на них машину, «жигуленок», имел право. Машина ему была не нужна, не увлекался он этим. Тут же загнал ее за полторы цены, а деньги на книжку — и счастлив. И вдруг, как снежный ком на голову, свалилась перестройка, и в течение года его сбережения превратились всего-то в сотню долларов. А дальше что — жизнь пошла бедная. Жена точит, мол, если б наш папа не был дураком и золото не отнес, а припрятал до лучших времен, сейчас бы дачку имели. Сынок обижается, что по папиной тупости на мотоцикле с девчонками ему не кататься. Дочка со слезами свое тряпье ему под нос тычет — не на что модную обновку взять. И так каждый день, только, чем хуже жить становится, тем больше домашние распаляются. И дошло тогда до мужика, что ему был дан судьбой шанс. Один-единственный на всю жизнь и больше такого не будет. Червем жалким, презираемым близкими и чужими, до конца жизни и останется. Запил он от тоски жуткой и по пьяному делу наложил на себя руки, повесился.
— Ну, и что оригинального в этом сюжете? — пожал плечами Аркаша. — Заурядная история. Я таких придурков на своем веку как грибов по осени перевидал, но глобальных теорий из этого не строю.
Верховцев закурил:
— Кому что дано. Джексон, например, считает, что в этом случае клад бедняге подсунул сам сатана. Подразнил, помучил и в петлю залезть надоумил. Чтобы душу бессмертную погубить, навеки своим слугой сделать.
— Да ерунда все это, — отмахнулся Гриф. — Сатана… сатана… Какой сатана?! Спрятал бы золото да и продавал бы через некоторое время по монетке втихую.
— Я Джексону сказал то же самое, — усмехнулся Верховцев. — Он утверждает, что при таком варианте развития событий мужичка бы повязали при продаже. Дали бы годка три с конфискацией, а когда б отсидел, если б конечно в тюрьме до веревки не довели, вернулся бы в пустую квартиру, и жена с детьми ему те же песни пели бы. Как не крути, той же петлей все и закончилось.