От точки контакта по его гифе пробежала молния. Не света, а памяти. Чистой, нефильтрованной, ужасающей. Не обрывки – поток. Яркие лампы лаборатории. Холод стали под рукой. Запах спирта. Собственный голос, хриплый от бессонницы: «Вводим образец. Протокол «Микобионт» активирован». За стеклом биоизолятора лицо Лихена (Человек! Доктор Артем Лихенович! Если подумать, прозвище ему подходило: всегда затевал самые опасные эксперименты, будто его и правда «лихо» вело… как и в тот раз): «Стабильность на грани. Риск амнезии 98,7%. Но альтернативы нет». Руку Мико (как нетрудно догадаться, Михаила) сжимает Утта (Звали Елену так не из-за фамилии, она у нее довольно скучна. Девушка двигалась по лаборатории так быстро и уверенно, словно утка по воде): «Мы обязаны попробовать. Ради тех, кто остался... Ради твоей Лии». Грохот взрыва где-то снаружи. Дрожь земли. Тревожная сирена. Последний взгляд на фотографию: девочка в голубом платье, улыбка до ушей. «Я спасу тебя. Станем сильнее». Жгучая боль в вене. Холод, расползающийся по телу. Тьма.
Это было не воспоминание. Это было ПЕРЕЖИВАНИЕ. Он снова был там. Человеком. Со всеми его страхами, надеждами, любовью. Он понял ВСЕ. Цену спасения. Цену забвения. Предательство собственного разума. Он был МИХАИЛОМ. ОН БЫЛ ОТЦОМ. ОН БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ.
Внешний мир вернулся резко. Лихен, оправившись от шока, излучал смертельную решимость. Его гифы напряглись, готовясь выпустить концентрированный поток едких ферментов – начало ритуала Очищения. Хранители сомкнули круг. Утта, парализованная конфликтом, металась на периферии. Мико, все еще соединенный с осколком, с Малым Скелетом, с Картиной, попытался крикнуть правду. Он собрал всю силу своего узора, всю ярость, всю боль, все осознание: «АРТЕМ! ЛЕНА! МЫ ЛЮДИ! ЭТО ЗЕМЛЯ! ЭТО ЛИЯ! ОСТАНОВИСЬ!»
Но то, что вырвалось из него в мир Плоти, было лишь оглушительной, бессмысленной для грибней непривычным набором вибраций безумия, сопровождаемой выбросом спор, окрашенных в цвет отчаяния. Для Лихена это был последний, неопровержимый признак абсолютной Болезни, угрожающей самому существованию Плоти. Его ответ был мгновенным и беспощадным. Едкая, обжигающая струя ферментов ударила в Мико. Боль была чудовищной. Его Плоть начала шипеть и растворяться. Ритуал Очищения начался.
В последний миг, сквозь боль и химический дым, где-то вдалеке Мико увидел глаза Утты. Вернее, сгустки сенсорных гиф. Но в их мерцании, в дрожании ее узора, ему почудилось что-то... узнавание? Ужас? Прозрение? Или это была лишь его умирающая надежда?
Потом боль поглотила все. Сеть рвалась. Сознание гасло. Человеческое «Я» Мико, едва обретенное, снова погружалось в небытие, на этот раз – навсегда. Он проиграл. Он не сдержал слово. И теперь правда умирала вместе с ним в сердце каменных костей мертвого города. Великий Огонь Правды погас, не успев разгореться. Оставалась только Плоть, ее страх и ее неумолимое Очищение.
Глава 4: Реквием для плоти
«Образец R-147 («Ресюльпан») показал феноменальную адаптивность. Он переписывает ДНК,
интегрируя микоризу в нервную систему. Побочный эффект: временная амнезия.
Если единственная цена выживания – возможное забвение,
настаиваю на запуске протокола «Микобионт».
Др. Артем Лихенович, Отчет №7, Лаборатория «Феникс»
Циклы влаги сменились циклами сухости. Живая Плоть пульсировала в своих освоенных глубинах, мицелий неспешно пожирал последние островки неорганического, невнятного прошлого. Рана, оставленная Очищением Мико, давно затянулась новыми, послушными нитями. Лихен, его узор твердый и незыблемый, как гранитная плита, вибрировал ритм вечности. Утта научилась гасить малейшую дрожь в своем узоре, отсекать любопытство, как отсекают больной отросток. Забыть. Это было законом. Залогом выживания.
Но Плоть, как и камень, хранит память иначе. Глубоко, молчаливо. Однажды, когда Сеть направила свои щупальца к дальним, полузабытым окраинам за свежими минеральными пластами, Утта ощутила зов. Не вибрацию, не феромон. Нечто неуловимое, как эхо Ложной Картины, но настоящее. Тянущее. В сторону Места Сухого Треска.
Запрет. Логика Лихена кричала об опасности. Но что-то глубже, древнее, что она давно замуровала в себе, шевельнулось. Сомнение? Или просто Плоть, слепая и голодная, тянулась к новому источнику?
Она поползла. Сквозь узкие, редко посещаемые туннели, где воздух был разреженным и горьким от пыли веков. Мимо чахлых, тускло светящихся островков Плоти, цеплявшихся за скалы, словно за края пропасти. Чем выше, тем сильнее становился Треск – сухой, ледяной, ломающий тишину их мира. Воздух высасывал влагу, заставляя ее гифы съеживаться.