- Это не мешает ей быть, сама знаешь кем. - Наталья послюнявила карандаш и дорисовала стрелку. - А тебе давно пора научиться быть чуть смелее и отстаивать своё счастье. Зубами его выгрызать! Сейчас время такое, Мари, что за мужика надо бороться! А ты Геру отдаёшь без боя.
Девушка лишь вздохнула тяжело, слушая эту отповедь.
- Хотя, если честно, - добавила гримёрша и повернулась к Машке. - Гера-то ещё «счастье». И, может, даже хорошо, что он наконец от тебя отстанет. А то так бы и ходила всю жизнь за ним тенью.
Маша чуть слышно всхлипнула. И чтобы хоть как-то замаскировать этот свой то ли вздох, то ли всхлип по утраченному женскому счастью, она нарочито громко громыхнула утюгом, обрушив его на тяжёлую парчу, из которой было пошито платье.
- Ты не понимаешь, Наташ! Все гении, все великие люди творили, благодаря своим неприметным половинкам. Вспомни Софью Андреевну Толстую! Она же, как секретарь, переписывала рукописи Льва Николаевича по множеству раз. А Вера Николаевна Муромцева, жена Бунина? Все великие были обязаны своим половинкам тем, что могли отринуть быт и творить.
- Ну, ты замахнулась, подруга! Сравнила тоже! - Ошарашенно уставилась на Мари гримёрша. - Где Толстой и где наш Герман?
В коридоре послышался визг, истеричный ор, и Маша с Натальей высунулись из своих покоев разузнать, что же там происходит.
- Она специально, специально! - Вопила Полин, картинно рыдая.
В тусклом освещении было сложно понять, в чём дело. Маша, подталкиваемая Натальей, вывалилась в коридор.
- Что ты орёшь, Полина? – Спросила гримёрша.
- Вот, видишь, что Машка наделала? – Визжала новоявленная прима.
- Что? Здесь? Происходит? – Громогласно завопил режиссёр Иван Денисович, возникнув в тёмном коридоре внезапно.
Он чертыхнулся, споткнувшись о швабру, небрежно брошенную уборщицей Клавой. Зазвенели, падая ведра, и Денисович, полетев на пол за ними вслед и матерясь не хуже портового грузчика, обложил четырёхэтажным всех служащих театра.
Любопытные зеваки попрятались за двери. Машка же, будучи сердобольной, бросилась к режиссёру, помогая тому встать.
- Вот, это она, она всё испортила! - Визжала Полин, тыча изящной ручкой в Мари. - Платье для второго акта мне порвала. Она последняя его трогала. Как теперь быть, Иван Денисович?
Режиссёр посмотрел на Машку снизу-вверх и, игнорируя её протянутую руку, поднялся с пола самостоятельно.
- Значит, имущество портишь?
Машка ошалело глядела на режиссёра, на Полину, на застывшую в дверях Наталью и не понимала, что вообще сейчас творится? Разве можно действовать так топорно? Обвинять её, Мари в порче того, что она сама же столько вечеров сначала рисовала, а потом кропотливо шила? Обвинить на пустом месте только ради того, чтобы соперницу убрать с дороги?
- А всё потому, что мы с Германом любим друг друга. Ей это покоя не даёт!
Все свидетели сей некрасивой сцены уставились разом на Машу, и она покраснела, как рак. Видимо, Полин решила не дожидаться, пока Герман соберётся рассказать теперь уже бывшей пассии правду.
Ну всё, с неё хватит!
Глава 2. Увольнение, ставшее командировкой
- А я не подпишу, повторяю тебе еще раз! - Сказал худрук и устало прикрыл глаза.
Как ему все очертенело! Эти вечные разборки, скандалы и интриги между театральным людом. А ему, между прочим, ехать финансирование выбивать в департамент и ремонт надо было начинать еще вчера - штукатурка, вон, сыплется с потолка и так и норовит на голову зрителям упасть.
- Ну, пожалуйста, Пал Сергеич! – Почти прошептала, особо ни на что не надеясь, Мари.
- Нет! Нет и еще раз нет, Мария Карловна! Где я перед началом сезона костюмера найду?
Павел Сергеевич Громов, поджарый мужчина пятидесяти лет отроду с висками, посеребренными немилосердным временем, был непреклонен. И Мари бы радоваться, ведь, руководство ее ценит, да только как представляла она, что снова нужно будет работать бок о бок с Полин и Геной, ой, Германом, так дурно становилось. А ей ещё силы нужны, чтобы выставить изменника из квартиры.
- Я не смогу рядом с ними... - Всхлипнула Маша, признаваясь.