— Чем это ты была так сильно занята, что даже позвонить матери два дня не могла? — Предъявила матушка.
— Работала, мам. Я хотела сказать, что со мной все в порядке. Поселили меня на Васильевском, вот иду на квартиру.
— Небось и такси не оплачивают, раз пешком шляешься. Простынешь, привезешь заразу в дом.
— Ну, какое такси, мам⁈ — Терпение Мари было на исходе. Даже у нее, столь долготерпивой, оно было конечно.
— Не ори на мать! — Возмутилась Юлианна Борисовна.
— Я не орала, мама.
— Как же! — Не унималась матушка.
— Я позвоню завтра, пока. — Распрощалась Мари спешно и положила трубку. Вот и весь разговор.
Но даже выдохнула, как будто. Отчего-то тряслись руки.
Может, она и правда, виновата, что бросила мать одну? Родительница не здорова, характер скверный, все-таки повышать голос не стоило. Со дна души поднялось знакомое чувство вины. Ну, нет! Вдруг, практически впервые, оборвала привычный мысленный поток девушка. Хватит! Разве виновата она, что у Юлианны Борисовны отвратительное настроение? Обожаемый Герман съехал к любовнице. Лев не звонил, почитай, два месяца, лишь изредка писал сообщения в мессенджеры, но маме этого было недостаточно. В итоге нерастраченная любовь к сыну трансформировалась в раздражение к ней. Но причем тут Мари? Она итак делает все возможное, чтобы облегчить и скрасить матери жизнь. Нет, она не должна так расстраиваться, убеждала себя девушка. В конце концов, она в Питере по работе. И мама, резонно отметила, могла хотя бы поинтересоваться, как у дочери дела.
Мари вдохнула глубоко, пытаясь успокоиться, стараясь унять нервную дрожь в пальцах. По темной воде, в которой отражалось закатное солнце и свет включенных фонарей, плыли размытые световые пятна. Так и стояла она, потеряв счет времени, вперившись бессмысленным взором в муть воды и закусив губу.
Телефон разразился мелодией и Мари вздрогнула. Она подумала, что мама решила перезвонить и договорить, но на экране высветилась запись «Дмитрий Васильевич». Словно почувствовал, что она думает о нём. Дрожащими пальцами приняла вызов.
— Алло.
— Мари, привет, я тебя не отвлекаю? — Спросил молодой человек.
— Нет, я гуляла, возвращаюсь домой. — Голос Мари дрогнул. — Привет.
— Все в порядке?
— Да, в полном. Просто захотелось пройтись, подышать.
— Жаль, что я не могу сейчас разделить с тобой эту прогулку. — С явным сожалением сказал Дмитрий. — Работа. Мне пришлось вернуться в Москву. Но как только я приеду, мы обязательно отправимся на прогулку. Идет?
— Да. — Вздохнула расстроенно Мари.
На том конце провода по-доброму усмехнулись, и девушка поняла, что она снова выдала себя с головой. Что происходит с нею? Отчего такие эмоции? Отчего их даже скрыть трудно?
— Обещай мне танец на балу. — Попросил неожиданно молодой человек.
Мари растерялась:
— Прогулку — еще запросто, а вот танец — вряд ли. Я и танцую не очень, и на бал не собиралась оставаться. Пал Сергеевич меня отпустил на две недели.
— Он не будет против. — Твердо заявил собеседник. И Мари аж задохнулась: ну, откуда он знает?
Болтая с Арсеньевым, Мари и не заметила, как дотопала до метро. Совсем стемнело, а ей предстояло еще добираться до новой квартиры. Мысли о разговоре с мужчиной занимали, и она вдруг поймала себя на том, что улыбается. Просто глупо улыбается, словно школьница. Не хватало еще влюбиться. А потом страдать. Ах, это все будет потом, а сейчас… Сейчас она просто брела, счастливо улыбаясь, по любимому городу. И так ей было хорошо, что ни упоминание о Германе, ни матушка не могли испортить настроения.
Глава 17
Панелька в стиле «сканди»
Квартира в панельной брежневке встретила Мари темной пустотой и безликостью. Это вам — не аутентичный особняк в центре, где даже паркет скрипки по-особенному, будто столетний старик недовольно бурчит себе под нос об изменившихся временах и нравах. Относительно свежий ремонт, так модные ныне белые стены, которые принято относить к стилю Сканди, постеры на стенах, плитка под белый мрамор в ванной. Все как у всех — вот, что можно было сказать об этой квартире. Уныло и однотипно. Зато, нет никаких старинных зеркал, где чудится всякая чепуха и снятся странные сны, возразила себе Мари. И ей казалось, что она права.