Опять… Все случилось, повторилось опять…
Почему у нее так мелко? Или – так вообще должно быть?..
Когда все закончилось, мне опять стало все противно. И Кира, и этот ее сарай с кроликами…
Зачем я тащился сюда по жаре, через речку, на автобусе? Шел, как будто было у меня главное в жизни дело. Что – если не совершу – погибну нафик.
И вот не погиб. Спасся.
Опять пришел и будто бы попользовался. Теперь вот – не нужна. Противно смотреть. И ноги – открытые сейчас совершенно – на них и смотреть не хочется. Ноги, как ноги.
– Ты хочешь чаю? – спросила меня Кира. – - Нет, – я ответил, – мне домой пора…
По душной и пыльной Снайперской улице я уходил обратно к автобусу и твердил себе многократно: «…никогда, никогда, никогда не приходи больше сюда! Это нечестно, подло. Ты унижаешь ее, губишь! За что?!!..».
А через несколько дней опять забывал про все свои переживания и клятвы. И снова бросал тяпку среди картофельного поля и бежал через поля и реки на Снайперскую улицу.
Мама Киры работала в киоске «Союзпечать». И днем ее дома не бывало. И мы, конечно, использовали замечательную возможность пообниматься и все остальное на широком диван-кровати.
Я и не заметил, когда у Киры уже стало все не мелко, а как раз под размер. А в самом конце оставался будто бы какой-то мячик, который мне всегда хотелось жестко пинать…
Мы не целовались… Мне почему-то не приходило в голову, что с девушкой еще нужно и целоваться. А, когда все заканчивалось, вообще рядом с ней находиться становилось неинтересно. Но однажды…
У нас опять все случилось. У Киры в доме. На кровати. Мы лежали, слегка обнявшись, и я уже привычно подумывал о том, что нужно вот как-то сказать, намекнуть, что у меня дела, уже мне пора, идти далеко – может быть поздно, вечер… Знал – Кира опять расстроится, может – плакать будет и потому все оттягивал момент объявления о моих планах на ближайшие минуты.
Ну, – думаю, – сейчас вот немного поглажу ее, чмокну в щечку, покажу, что не такой уж я Кай с холодным сердцем, – и скажу.
Перевернулся и голый лег на голое тело Киры. Она вопросительно, с тревогой посмотрела мне в глаза. Я тихо коснулся губами ее щеки. Потом – шеи… А потом – случайно, наверное – встретились наши губы. Приоткрытые губы Киры – с моими. И… Я еще не знал таких ощущений! Мои губы купались в горячей влаге Кириных губ, встречались с языком… Во мне опять пробудилось бешеное желание!
Так вот почему на советских фильмах с поцелуями ставили гриф «до 16 лет не допускается»! Цензоры и партийные блюстители нравственности знали, что поцелуй – это не игрушки. Что при поцелуе у мужчины обязательно встает пенис, а с женщиной тоже наверняка происходит что-то подобное. И сцены, в которых поясным планом показывают целующихся киногероев, могут растлительно действовать на молодежь, потому что совсем легко представить, что творится в трусах героев там, в нижней части экрана!..
Поцелуй – это, по сути, такой маленький предварительный половой акт. Вполне иллюстративный в ощущениях. Поцелуй – это трейлер возможного полового акта.
…Ноги Киры сами раздвинулись, и я вошел в нее резко, грубо, будто вонзил по самую рукоять кинжал…
У нас еще никогда не было два раза. Обычно я, совершив очередной свой, безнравственный во всех отношениях, поступок, быстренько собирался и уходил. А тут…
Я безжалостно пинал ее упругий, трепетный – там, внутри – мячик и – целовал, целовал, целовал!.. Губы Киры, как будто давали мне дополнительную мужскую энергию, я не мог остановиться…
А вообще, любовь это не детские игры. В каком бы возрасте она ни возникла. И ей без разницы – взаимное ли чувство, или нет?
Во время моего очередного визита, когда я опять мысленно готовил свою речь для расставания, Кира, надевая трусики и поправляя прическу, сказала, что у нее нет месячных.
Мне эта информация ничего не говорила. Ну и что? Может, это даже и хорошо? Хлопот меньше. Я подумал, что на эту, вполне нейтральную, фразу, я могу сказать свою, почти такую же. И сказал: – Я, наверное, пойду… Поздно уже…