— Не думаю, что нам стоит беспокоиться о моих будущих перспективах на свиданиях, — устало говорит папа. — Роли - маленький городок. Я ходил в среднюю школу вместе с большинством здешних женщин и я бы не стал встречаться ни с одной из них, даже если бы они были одиноки. Никто из них не изменился с тех пор, как мы были старшеклассниками, а тогда они не были особо хорошими людьми. Не думаю, что кто-то из нас был.
— Пап…
— К черту все это, — громко говорит он, хлопая ладонью по перилам. — Этот разговор только что стал очень мрачным и удручающим. Мне действительно нужно выбраться из дома. Может быть, эти тако — не такая уж плохая идея, в конце концов. Дай мне двадцать минут, и мы отправимся.
Он поворачивается и бросается вверх по лестнице, прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще. Конечно, мне не хотелось продолжать этот разговор. Он действительно стал мрачным и чертовски тоскливым.
Мне удается загнать Ниппера на кухню, пока папа наверху готовится, и надежно запираю собаку внутри, когда он спускается вниз, одетый в свежую, отглаженную рубашку на пуговицах и чистые джинсы. Он выглядит как совершенно новый человек. Гораздо более счастливый человек, чем тот, который только что смотрел на меня с лестницы. Ему даже удается улыбнуться, когда он хватает свои потертые красные Конверсы с полки для обуви у двери и начинает обувать их.
— Не уверена, что это подходящая обувью, пап. Погода не очень.
— Не будь таким ребенком. В восьмидесятых годах я носил их и в дождь и в солнце. Почти уверен, что со мной все будет в порядке.
Мы вместе смеемся, шутим, спорим о том, какая музыка лучше — восьмидесятых или девяностых, когда папа распахивает входную дверь, и мимо нее проносится фрагменты мусора.
— Господи! — Он блокирует дверь рукой, не давая мне сделать шаг вперед.
Снарядом — вероятно, это самый удачный термин — оказался одним из столбов соседнего забора... и он едва не угодил папе в лицо. Колотый конец столба теперь зарыт в нашу лужайку перед домом, сам столб торчит из лужайки под странным углом, покачиваясь от силы, с которой он ударился о землю.
На подъездной дорожке лежит по меньшей мере четыре дюйма свежего снега, мокрого и плотного как цемент. Местами земля заметно переувлажнена и покрыта грязью. Когда порыв холодного, ледяного ветра кружит вокруг крыльца, пытаясь найти свой путь в дом, папа отступает и тащит нас обратно, чтобы он мог захлопнуть дверь.
— Хорошо, — соглашается он. — Думаю, я найду свои ботинки.
Через несколько секунд после того, как эти слова слетают с его губ, свет в коридоре мигает и гаснет.
Я: беспокоюсь о тебе. У тебя еще есть электричество? У нас уже нет.
Алекс: Да. Здесь отдельная ветка. На случай, если ты забыла, Солтон-Эш — это пятизвездочный трейлерный парк
Я: мы с папой едем в закусочную. Присоединишься к нам?
Алекс: сомневаюсь, что благодетельные жители Роли оценят мой приход. Все равно через пару часов мне надо будет работать. Заберу тебя завтра в школу?
Я: Да, пожалуйста.
Алекс: Сильвер?
Я: Да?
Алекс: Ti Amo, Tesoro. (прим.с италь. — Я Люблю Тебя, Милая.)
Я: я знаю, что это значит. И я тоже тебя люблю.
В некоторых маленьких городках, когда отключается электричество, местные жители задраивают окна и двери и остаются дома, пережидая мать-природу со своими семьями, проверяя свои штормовые фонари, роясь в кухонных ящиках в поисках батареек, одалживая ароматические свечи из своих ванных комнат и стараясь как можно реже открывать дверь морозильника, чтобы избежать размораживания пищи внутри.
Но только не в Роли. Большинство жителей Роли собираются вместе, принося все неэлектрические развлечения, которые есть у них дома, от досок для игры в Скрэббл, и колод карт, до книжек-раскрасок для детей, и все сходятся в закусочной у Гарри. Однажды мама Холлидей даже принесла пиньяту, которую купила накануне дня рождения младшего брата Холлидей, и дети устроили импровизированную вечеринку. Они выбирали песни, которые хотели услышать в музыкальном автомате, танцевали и играли до тех пор, пока не устали настолько, что рухнули один за другим на пол закусочной и заснули, как измученные щенки.