— Кэмерон, он откопал офицера по условно-досрочному освобождению и помочился на его труп. Это не просто нарушение закона. Это уму не…
— А ещё совсем недавно Алекс защищал эту школу от очень опасной, очень реальной угрозы. Неужели вы забыли об этом? А офицер по условно-досрочному освобождению, которого откопал Алекс, избивал его до полусмерти в течение многих лет. Он был больным куском дерьма, который получал удовольствие, причиняя боль маленьким мальчикам. Я рад, что Алекс откопал его. Если бы я был там, то, наверное, спустил бы штаны и посрал на этого больного ублюдка прямо рядом с ним.
Директор Дархауэр отшатывается, раскрыв рот.
— Ты пятидесятилетний холостяк, у которого нет собственных детей, Джим. Думаешь, что сидя там в своем офисе изо дня в день, ты каким-то образом становишься авторитетом в том, каково это — растить детей, но у тебя нет абсолютно никакого гребаного представления об этом. Так как насчет того, чтобы не вмешиваться в дела, которые ты не понимаешь? Ну же, Сильвер. Давай вытащим тебя отсюда.
Я еще никогда так сильно не хотел дать кому-нибудь пять. Еще ни один взрослый человек так за меня не вступался. Кэмерон Париси — чертовски крутой парень. Он бросает на меня сухой косой взгляд, берет Сильвер за руку и ведет к выходу.
— Приходи домой, когда освободишься, — тихо говорит он мне. — Сегодня вечер пиццы.
— Будет сделано.
Сильвер быстро отстраняется от него и снова поворачивается ко мне. Она падает в мои объятия, крепко обнимает и прижимается губами к моему уху.
— Я люблю тебя. Просто... не волнуйся, ладно?
Только когда она и Кэм выходят через двойные двери, ведущие на парковку Роли Хай, я осознаю, что стою в коридоре не только с директором Дархауэром, но и с альтер-эго Зандера Хокинса. Дархауэр, кажется, только сейчас вырывается из своей тревожной задумчивости. Он оскаливает на меня зубы, гримасничая, как будто я всего лишь неприятный привкус у него во рту. Это чувство чертовски взаимно.
Он крутится на пятках, как какой-нибудь нацистский генерал, и быстро шагает обратно по коридору к своему кабинету, оставляя меня наедине с Зандером.
— Полагаю, что это был наш верховный лидер, — мягко говорит он. — Не могу сказать, что он мне понравился. Дай знать, если захочешь вломиться в его дом и поиметь его, пока он спит. Я здесь именно для этого.
Глава 17.
Алекс
Я планировал попытаться похитить Сильвер для свидания сегодня вечером, но приказ Кэма прийти на пиццу сделали все намного проще. Он открывает дверь, все еще с той же темной яростью на лице — яростью, которую я слишком хорошо узнаю. Это своего рода всепоглощающий гнев, который проникает глубоко в корни вашей души. Это такой гнев, который заставит все сгнить, если вы оставите его без присмотра.
— На кухню, — сухо говорит он, отворачиваясь от двери и исчезая в доме. — Сильвер спит. Я пока не хочу ее будить.
Я указываю большим пальцем через плечо.
— Может быть, мне стоит зайти попозже?
— Нет. Я хочу поговорить с тобой.
Ой-ой. «Я хочу поговорить с тобой». Это звучит не очень хорошо. Неужели я слишком быстро предположил, что Кэм защищал меня в Роли? Возможно, он просто хотел опустить Дархауэра. Возможно, сейчас состоится разговор я-не-хочу-чтобы-ты-болтался-рядом-с-моей-дочерью. Это было бы немного неожиданно, учитывая, как он был благосклонен ко мне, но я бы не удивился. Ехидные замечания Дархауэра, возможно, заставили его дважды подумать о том, насколько он либерален по отношению ко мне.
На кухне пахнет плавленым сыром и пепперони. Мой желудок урчит, напоминая, что я не ел весь день. Я предполагаю, что Кэм, должно быть, держит пиццу на вынос теплой в духовке, но затем я вижу муку на мраморном кухонном островке и маленькие тарелки с начинкой в мисках, установленных в одной стороне, и я понимаю, что он на самом деле готовит пиццу.
— Не смотри так удивленно. Знаю, что облажался, погружая Сильвер в ее итальянские корни. И пусть моя мать не учила меня языку, но она научила меня готовить. Давай. Сделай себе какую-нибудь.
Я колеблюсь.
В последний раз, когда я готовил пиццу, я был ребенком. Мы готовили вместе с матерью. Она все еще была жива, мой отец ушел, но все было нормально. Все было по-прежнему, как и должно было быть. Большинство моих самых счастливых детских воспоминаний вращаются вокруг того, как я стоял на стуле у стола на кухне с мамой, когда она была в одной из своих более спокойных фаз, и ей хотелось печь и готовить.
— Ты разве не любишь пиццу? — прямо спрашивает Кэм.
— Люблю, конечно.
«Хорошая работа, Воробушек. Теперь замеси тесто. Вот так. Воткни в нее костяшки пальцев. Да, именно так. А теперь растяни его. Ben fatto, amore mio! (прим. С италь. — Молодец, любовь моя!)»