После той перестрелки я не так уж часто слышал мамин голос. Теперь это как быстрый удар под дых, воспоминания о её смехе, когда я пытался мять и формировать свою собственную основу для пиццы в нашей маленькой кухне, когда я был ребенком. Я подхожу к раковине позади Кэма и мою руки, затем закатываю рукава рубашки до локтей, занимая место на острове напротив отца Сильвер. Он дергает подбородком в сторону закрытой керамической миски, щедро посыпая сыром пиццу, которую он почти закончил готовить, прежде чем я постучал в парадную дверь. Внутри миски большой комок теста. Запах дрожжей ударяет мне в нос, когда я отрываю горсть и шлепаю ее на мрамор, начиная разминать руками. Оказывается, это заученное движение — то, что вы никогда не забудете.
С минуту мы с Кэмом работаем молча. В конце концов он доволен своим результатом, и идет, чтобы поставить ее в духовку рядом с той, что уже готовится. Вернувшись, он открывает бутылку пива и ставит ее передо мной.
— Я собираюсь сделать кому-то очень больно, — твердо говорит он. — И мне нужно, чтобы ты сказал мне, кому я должен причинить боль.
Вот черт!
Это просто проверка.
Пиво и заявление.
На хрен.
Я беру пиво и делаю большой глоток, пытаясь выиграть немного времени. Бутылка уже наполовину опустошена, когда я опускаю ее с губ.
— Что сегодня случилось с Сильвер? — тихо спрашиваю я. — Если вы говорите о безумном желании причинить кому-то боль, то я должен знать.
Мускул на челюсти Кэма дергается, пока он обдумывает это. Он поправляет очки на переносице.
— В ту ночь, когда родилась Сильвер, я собирался сесть на самолет до Вашингтона. Одна крупная компания предложила мне пройти стажировку на восточном побережье, и я подумал, что к черту все это. Я слишком молод для ребенка. С Селестой все будет в порядке, если я уйду. Она такая чертовски сильная, и вся ее семья здесь, чтобы помочь ей. И вообще, что хорошего я мог ей предложить? Я был чертовски напуган. Никогда еще я не был так напуган за всю свою гребаную жизнь. Я уже приехал в аэропорт, когда получил голосовое сообщение от мамы Селесты, что у нее начались схватки. Я сидел там и говорил себе, что вернуться назад — это самое худшее, что я могу сделать. В Вашингтоне я мог бы заработать больше денег и смог бы лучше поддерживать их материально, если бы жил в большом городе, а не пытался влачить жалкое существование здесь, в Роли. Я смог бы создать себе жизнь и имя на другом конце страны, чего никогда не смогу сделать в этом захолустном городке, и однажды... Однажды мой ребенок сможет по-настоящему подумать о том, что я сделал и почему я это сделал, и действительно будет гордиться мной за то, что я сделал трудный выбор. Ты можешь себе это представить? Я действительно пытался убедить себя в том аэропорту, что делаю Селесте и ребенку одолжение.
Он горько смеется.
— Я сидел там со всеми этими сообщениями, наводнившими меня, потому что я не отвечал на мой древний гребаный мобильный телефон Nokia, и принял решение. Я уже собирался уехать. Они открыли посадку на мой рейс, а я сидел там, наблюдая, как все остальные показывают свои билеты и садятся в самолет, и я говорил себе это снова и снова. Кэмерон Париси, ты садишь в этот чертов самолет до Вашингтона и не будешь оглядываться назад. Не смей, бл*дь, оглядываться назад. Они выкрикивали мое имя через громкоговорители. Сказали, что у меня есть пять минут, чтобы добраться до ворот, иначе самолет улетит без меня. Они понятия не имели, что парень, которого они ждали, задерживая весь полет, был тем самым парнем с рюкзаком у ног, который сидел на стульях перед стойкой регистрации и смотрел на дорожку, ведущую к самолету, как будто это были врата самого ада.
— С минутой в запасе, я встал, схватил сумку и отдал женщине свой билет. Она провела меня внутрь, сказала, что я еле успел... но мои ноги ни хрена не несли меня вперед по этому проходу. Мы с Селестой так и не узнали, будет ли у нас девочка или мальчик. На ранних сроках беременности так нам было легче быть менее напуганным. Я даже был немного взволнован. Сама мысль о подобном сюрпризе пришлась мне по душе. Но стоя в том аэропорту, готовясь улететь навсегда, я вдруг понял, что даже не видел лица своего ребенка. Я не знал, кого именно оставляю позади. И это... это ударило меня прямо сюда, — говорит он, ударяя себя кулаком в центр груди. — Если я уйду, то никогда не узнаю. Селеста дала бы мне знать, мальчик это или девочка. Она бы сказала, как назвала ребенка. Она могла бы даже прислать мне фотографии через некоторое время, когда была бы менее сердита и менее обижена, но я никогда по-настоящему не узнаю этого ребенка. И эта мысль была мне невыносима. Это чертовски раздавило меня.