Отношение к нему стало сродни одержимости, или же так и чувствовалось искреннее… то, что выше влюбленности, но более разрушительно. Безумное чувство, убивающее рамки и запреты. Не знала, испытывала ли подобное с кем-то другим. Не помнила, что чувствовала к тому же покровителю. Была ли в тех отношениях хоть доля чувств или же только обоюдная расчетливость, выгода и возможность для незнакомки подобраться к мести, при этом сохраняя собственную шкуру и нагло вливаясь в толпу врагов. Тогда почему со слов Наумова, тот же покровитель мешал ей подобраться к блондину?
Кладя раненую руку на стол, спокойно потянулась к стакану. Несколько глотков прохладной воды, отрешенный взгляд в чернильный полумрак, пока в потрепанной памяти вновь зарождался вихрь из мыслей и вопросов. Деталей картины её прошлой жизни.
Стала догонять смысл слов Давида. Пока ещё нет. Кареглазый не заслуживал сочувствия. Но вникая в суть фразы бандита, четко чувствовала именно сочувствие. По меркам криминала Давид облажался по-крупному. Подобная лажа возвращала всех к истокам войны пиздецкого масштаба, и теперь сила была не только за преступником, но и за Буровым. По меркам Самойлова, подобный провал карается смертью. Что Самойлов и планировал сделать, но окольным путем.
Ещё один глоток минералки, после которого захотелось рома и сигарет. Поморщилась, вспомнив курение в уборной без перерыва на здравый смысл, пока преступник пачкал руки своей и чужой кровью. А потом во рту ещё долго оставался горький вкус, как будто сожрала пачку сигарет, а не всего лишь курила.
Осушила стакан, наслаждаясь растекающейся по горлу прохладой. Облокотившись на стол, подперла голову ладонью, тщательно вспоминая ночь, когда бездумно ушла из дома… навстречу пулям и последним шагам. Ехали по её душу, в преступника не целились. Грек сидел на заднем сиденье, но тогда ещё никто не знал о воскрешении Бурова. А значит… Правил кровавым балом и свистом пуль Буров. Объявился, когда узнал о провале.
– Черт! Буров, ты ублюдок!
Удар кулаком по столу оборвал мысли. Вскрикнула от прострелившей боли и испуганно посмотрела на перебинтованную руку, опасаясь разглядеть разрастающееся на ладони красное пятно, сообщающее, что психически нестабильным людям порезы шьют дважды.
С облегчением отметила, что глупость увенчалась успехом – без повреждений швов и новой крови.
Без эмоций и чувств опустила голову на предплечья, утыкаясь взглядом в почерневшую от полумрака столешницу. Концентрируясь на расслаблении мышц и тишине дома, постепенно выпускала реальность из рук.
Не знала, сколько времени прошло, но в какой-то момент в обманчиво-спокойный полудрем вторгся гулкий грохот заставивший вскрикнуть и резко поднять голову. Сонным взглядом окинула кухню...
– Тише, незнакомка, – из чернильного полумрака раздался раздраженный голос преступника. – Я не видел эту долбаную кружку.
Потерев глаза пальцами здоровой руки, посмотрела на Самойлова, присевшего на корточки и собирающего остатки кружки. Слабо улыбнулась, наблюдая за уборкой, Макса явно бесила собственная невнимательность. Он неспокойными движениями собрал массивные осколки, швырнул в мусор и проворно вытер лужу холодного кофе расплывшуюся по кафелю. Раздраженно, словно бытовая мелочь, убежавшая от бандитского контроля, выводила из строя что-то весомое.
– А ты снова хандришь? – стоя спиной к ней и включая электрочайник.
– Я устала, – призналась, на выдохе, откидываясь на спинку стула.
Он скептично фыркнул, но промолчал. Продолжал стоять спиной к ней, рассматривая огоньки электрочайника, наблюдая, как вскипает вода и отбивая пальцами знакомый ритм… Не хватало только… И через секунду ритм дополнился выразительным негромким пением.
Низкий голос и корректное произношение, это практически ничем не отличалось от эталонного грубого голоса, звучавшего из динамиков колонок в гостиной. На секунду подумала, что преступник ошибся профессией. Но ведь нет, если всё-таки удалось достичь вершины.
Наблюдала за спокойными, размеренными движениями мужчины, запоминая произношение немецких слов, чтобы вытеснить из ушей то насмешливое фырканье, обесценивающее её самочувствие и право на эмоции. Дыхание участилось, и слабость медленно сменялась гневом на пренебрежительность мужчины.