Моя губа скривились. По правде говоря, Госпоже вовсе не нужно было меня накачивать наркотой. У них был весь необходимый контроль. Я сделал бы все, что они приказали, лишь бы сохранить жизнь 152-ой.
Все, что угодно. Боль и убийство ничего для меня не значили. Я делал это так долго, что крики моих жертв растворились в моей голове. Люди, погибшие от моих рук, были для меня всего лишь шагом к свободе 152-ой.
Я зажмурил свои глаза и, словно наблюдая издалека, вспомнил все, что сделал под действием наркотика. Я видел, как заношу темноволосую женщину в клетку в этой камере. Я довел температуру комнаты до нуля. Я заставил ее раздеться. Я видел, как ударял о прутья клетки, и электрические токи пронзали ее плоть. И я увидел, как возвращаюсь в эту комнату и поднимаю температуру до высшей точки. Однако женщину, казалось, не тронуло внезапное изменение температуры.
Поднявшись на ноги, я, пошатываясь, пересек комнату. Шея под ошейником горела и кровоточила. Подойдя к столу, я уставился на экран. Единственная камера в комнате была сфокусирована на женщине.
Я сглотнул, рассматривая ее. Она была хрупкого телосложения, с длинными черными волосами, спускавшимися до поясницы. Ее кожа была загорелой, и отвращение заструилось в моих венах, когда я узнал ее черты: грузинка. Я ненавидел грузин. Лицо Госпожи вспыхнуло в моем сознании, и я громко зарычал. Особенно я ненавидел грузинских женщин. Suka (прим. пер. — сука). Все они были сучьими шлюхами.
Затем моя кожа покрылась мурашками, когда женщина в клетке пошевелилась. Под ней была лужица пота, темные волосы скользили по ее влажной обнаженной коже. Застонав во сне, она перевернулась на спину, вытянув руки по бокам. Мое дыхание остановилось, когда я увидел ее полные сиськи, и киску, которая лишь слегка показалась из-за согнутой ноги. Ее плоский живот был покрыт капельками пота. Руки и ноги у нее были тонкие, но загорелые. Я склонил голову набок, изучая ее.
Госпожа выглядела не так. Госпожа была крепче, мускулистее. Мне ничего не нравилось в Госпоже, но эта грузинская женщина…
Пока она лежала на полу, мое дыхание остановилось. В моей голове промелькнули образы 152-ой на кровати без сознания, сломленной, использованной и оскорбленной. Я тряхнул головой, пытаясь оттолкнуть их, но тошнота жгла мою грудь, пока я наблюдал за этой темноволосой женщиной в таком же состоянии. Сломленной. Беспомощной.
Внезапная ярость поглотила меня. Я не позволил бы себе сделать это. Не смог. Ты ненавидишь всех грузин, напомнил я себе. Неважно, насколько сломленными и беспомощными они выглядят.
Лицо женщины было отвернуто от камеры. Затем, снова застонав, она повернулась лицом. Я снова замер. Я замер и вздрогнул. У нее была гладкая кожа на лице. Маленький нос, слегка вздернутый на конце. У нее были полные, но поджатые губы. Ее черные брови были опущены, и я знал, что ей больно.
Я ухмыльнулся.
Я ухмыльнулся, осознав, как легко я ее сломил.
— Страдай, suka, — прошептал я хриплым от иголок под ошейником голосом.
Но эта ухмылка исчезла, когда с ее губ сорвался тихий всхлип.
Ее хорошенькое личико исказилось от боли, и я почувствовал незнакомую тяжесть в груди. В моем сознании всплыло кричащее лицо 152-ой. Она кричала от боли, когда над ней издевались охранники по приказу Госпожи. Когда она приказывала держать меня под контролем.
Эта женщина в клетке звучала так же, как 152-ая.
Отгоняя мысли, я позволил льду наполнить мои вены. Я должен был причинить ей боль. У меня не было выбора.
Зверь причинит ей боль, как никогда прежде. Она будет бояться меня, как и все до нее. Я буду пытать ее до тех пор, пока она не скажет мне, кто она и кем приходится мужчине Костава. Пока она не расскажет мне, как пройти мимо его армии охранников. Пока она не сообщит мне, как я могу поймать свою жертву и привести ее в эту комнату, чтобы обрушить ад на него вместо нее.
Только тогда Госпожа не позволит отослать ее к Хозяину. Только тогда Госпожа сможет удержать 152-ую поближе ко мне.
Еще раз мои глаза вернулись к грузинской женщине. Я закрыл их и представил себе синяки на коже 152-ой. На ее ногах и бедрах. И теперь всякое сочувствие к этой темноволосой женщине исчезло.
Выбора не было. Не было места слабости.
Открыв глаза, я подошел к термостату и понизил температуру до минуса. За дверью, ведущей в комнату, послышался шум вентиляционных отверстий. Я наблюдал, как холодный воздух начал циркулировать вокруг нее. Мои глаза вспыхнули, когда еще один стон вырвался из ее полных губ, и ее тело свернулось. Белые клубы тумана вырвались из ее рта, когда ее дыхание превратилось в короткие болезненные вздохи.