Украшенный лентами корсет предстал взору герцога, обрамляя перламутрово-розовую кожу, но он не торопился его сорвать. Не желал досадной поспешностью испугать эту наивную чистую девочку, бесхитростно смотрящую на него. Шелковый пояс, крючки, кринолин, кружева от оборок мелькнули перед глазами, напоминая о почти забывшемся прошлом. Если Генри ошибся в своих расчетах, им обоим не будет прощения, равно, как и покоя.
- Вы восхитительны, - выдохнул молодой человек, - поистине восхитительны.
Рассудок в последний раз попытался воззвать к его совести и помешать совершить непоправимое. Эта ночь могла иметь плод, а в отсутствии вестей от сыщика, нанятого не далее нескольких месяцев назад, полагаться на случай являлось непростительным заблуждением.
Но женщина, чьи губы манили и звали его, вдруг сделалась до безумия нужной и желанной. Нэйт уступил ее зову, завладев приоткрывшимися устами.
Лидочка больше не сомневалась, он ощущал ее трепет, ее ответное тепло, ее добровольное согласие. Ее щеки порозовели, глаза затуманились неосознанной поволокой, едва не лишившей его светлость самообладания. Нэйтону вдруг до безумия захотелось, чтобы эти бездонные янтарные очи распахнулись в момент, когда он сделает ее окончательно своей, чтобы видели только его одного.
Подняв девушку на руки, герцог донес драгоценную ношу до кровати и мягко опустил на стеганое одеяло.
Чтобы скинуть сорочку и панталоны ему понадобилось не более минуты, благо свечи гасить не пришлось, они успели почти прогореть и в комнате теперь царил спасительный полумрак.
Ладони Лидии с бесконечной робостью коснулись его спины, на миг замерли, чтобы потом снова двинуться вниз. Пьянящая невинная ласка. Удивительное чувство, коему не находилось названия. Оно наполнило его ощущением власти, как у человека, готового сорвать хрупкий цветок и не решавшегося, боясь повредить мягкие лепестки.
Медленно, напомнил себе Нэйтон, только медленно и очень осторожно. Откинувшись назад, герцог дал жене возможность сесть и повернуться к нему спиной. Невесомо погладил обнаженную кожу, ощутив под ладонью легкую дрожь. Теплые губы нежно поцеловали впадинку у плеча. Ловкие пальцы потянули подвязки и спустили с покрытых мурашками ножек шелковые чулки. Затем вернулись наверх, легонько сжимая округлый холмик груди.
Лидия прерывисто выдохнула, ее вновь обдало жаром, страх в который раз спорил с непривычным ранящим удовольствием. Надо сказать ему, чтобы он перестал, перестал…. Только ей этого больше не хотелось, а сорвавшийся в тишину комнаты стон совсем не походил на протест. Она снова и снова подчинялась этому первобытному запретному инстинкту, качаясь на волнах непонятного ей восторга, стыдясь признать свои ощущения.
Она должна это сделать, должна покориться, так всегда происходит меж мужем и женой. Неожиданно именно это обыденная мысль без следа стерла хрупкую нить наслаждения. Нэйтон владел ее ртом, прокладывал огненные дорожки поцелуев по пылающей коже. Целовал ее и без устали шептал что-то невнятно теплое, успокаивающее, пытаясь заставить расслабиться и принять свое вторжение. Дразнил и уговаривал одновременно.
Вторжение, это было именно вторжение. Это была страстная война тел, душа же сжималась от неведомого ей понимания. Язык мужа бесстыдно и нагло скользил вдоль краснеющей мочки уха, прикусывая, лаская, то и дело возвращаясь к груди.
Безупречен, он был безупречен, даже здесь, даже в этот момент. Разумеется, герцогу не привыкать – соблазнять. И все же…. И все же он мог бы показать ей хоть толику настоящего чувства, пусть не любви, но хотя бы доверия….
Это не может быть правильно. Неуверенно Лидочка начала сопротивляться, тяжело задышав от внезапного осознания. Только муж больше не ждал ее, продолжая свое наступление, сметая не желавшую уступать преграду с умением генерала, идущего в бой. Ее плоть предавала ее, предавала пронзительной болью, вскриком, отчаянной пустотой и в то же время чуждым слишком откровенным присутствием. Теперь он был всюду и даже внутри нее самой. Он похитил ее, украл и присвоил, сделав это с уверенностью человека, привыкшего побеждать.