Эта нега, и жар, и истома, и мурашки, бежавшие по спине, были не безвозмездны. Вместо них она отдала часть себя, и все еще продолжала отдавать. Она вела себя, как недостойная женщина, слишком чувственно, слишком раскованно. Если душа умирала от сжигающего ее стыда, то тело радовалось и жаждало чего-то еще. Чего-то более глубокого, сокровенного, особенного. Как она могла, как могла…. Ладони уперлись Нйэтону в грудь, останавливая, отталкивая, ноги, еще пару минут назад обвившиеся вокруг его талии в поисках удобной позиции, опустились на постель. Все свершилось, только вместо огня теперь вокруг была лишь зола.
- По-дождите, - собственный голос прозвучал удивительно тихо и почти неразборчиво.
Лидию закружил водоворот самых противоречивых сомнений, они разом обрушились на нее, такие же сокрушительные, как миновавшая буря.
- Не бойся, родная, - бархатный голос Нйэтона звучал глухо, разрывая тесный круг самых мрачных предположений и мыслей, - так будет не всегда, эта боль вскоре уйдет.
Ласковые руки нежно привлекли ее горячей груди, так плотно, что Лидочка ощутила быстрые мечущиеся удары его сердца.
Он тоже не был спокоен, пронеслось у нее в голове, он испытывал те же самые опасения и оттого понимал их. Ее губы дрожали, по щекам покатились дорожки непрошенных слез. А муж прижимал к себе все крепче, гладя по лбу, словно заболевшего ребенка.
- Я просто желал тебя, душа моя, очень желал, - тихо продолжал герцог, - и буду желать всегда. В первый раз всегда страшно, потом ты поймешь меня.
Он не смеялся над ней, не оставил одну, не проявил грубости или неуважения, не считал ее отклик – постыдным, он успокаивал и поддерживал ее, с необычайно терпеливым сочувствием и тактом. Ошеломленная Лидия укрылась в его объятьях, растворилась в них без остатка, прячась от холода одиночества и миновавшей боли.
Нэйтон желал ее, он сам об этом сказал. Он хотел быть именно с ней. Принадлежать ему означало – стать хорошей женой и матерью для его детей. В том не могло таиться ничего неестественного или дурного.
За стеклами иллюминатора занимался день, снимая ночные покровы один за другим. В невесомом колыхании волн, бившихся в окна, слышался запах моря, отгремевшего шторма, терпкий привкус свободы.
На этом уютном небольшом корабле их не подстерегали видения прошлого, не страшило туманное будущее, не обременяли угрозы настоящего. Завтра она спросит у Нэйтона: куда они плывут? Завтра устроит прогулку по палубе и уделит время Эмилиане. Все это будет лишь завтра….
Герцогиня заставила себя поднять взор и посмотреть на красивое лицо мужа. Что он думает о ее молчании? О ее неловкости? Что он скажет, когда вновь с ней заговорит? Гадать больше не было смысла.
- Я кажусь тебе вздорной? – негромко поинтересовалась новоявленная леди Карлайл.
- Ты кажешься мне восхитительной, - без паузы отозвался Нэйт, в синих глазах расплескалась улыбка, та самая, с рокового прекраснейшего портрета в холле, - самой восхитительной женщиной, моей женщиной.
Он улыбался ей, улыбался и больше не виделся ни чужим, ни далеким. Засыпая, Лидочка поняла, что Дарья все-таки оказалась права. Она не смогла бы жить вне присутствия мужа, вне его внимания и заботы, вне возможности понимать друг друга и быть может…. Быть может однажды это превратиться в нечто иное, так властно вторгающееся в приоткрытые двери души.
Глава 15. О чайках и любви.
"Радуга" продвигалась вперед в холодных осенних сумерках. Свинцовые тучи, укрывшие горизонт, едва пропускали золотящие палубу солнечные лучи. Сине-зеленая вода волновалась. Время от времени за кормой с криками пролетали чайки.
Впрочем, Нэйтону, внимательно вглядывающемуся вдаль, ни поистине непредсказуемая дождливая пора, ни покрытое мраком неизвестности будущее уже не казались обреченно непоправимыми. Герцог бросил подозрительный взор на низенький столик с легким завтраком, на коем сверкали серебром кубки, сияли хрустальные чаши, высились графины с ликером и вином. Неужели на него так подействовал недавний бокал шампанского?
- Это иное, друг мой, - мягко заметил доктор, не оставляя без внимания сей быстрый взгляд, - ты опьянел от другого эликсира, я столь часто предлагал тебе отведать его, что сам себе стал казаться навязчивым глупцом.