Себастьян Рэндалл оказался одного роста с Нэйтоном. Пожалуй, они действительно во многом походили друг на друга. Маркиз был чуть шире в плечах, хотя в целом более худощав. Глядя на его гибкую грациозную фигуру, Лидочка испытала странное дежавю. Где же она могла видеть этого человека раньше? Человека, взиравшего на нее с откровенным недоверием.
Спокойный, лениво настороженный, со слегка опущенными уголками рта, придававшими ему попеременно то циничный, то искренний вид, он явно старался казаться более расслабленным, чем это могло быть на самом деле. Темные бархатные глаза, удивительного фиалкового отлива, смотрели отстраненно и тем не менее ничего не упускали из виду. Было странно лицезреть столь глубокий насыщенный оттенок на обветренном, загорелом лице, с резко очерченными патрицианскими чертами, с головой выдававшими в Себастьяне аристократа. Легкая щетина и небрежно уложенные русые волосы выглядели немного длинными, гораздо более подходя образу пирата, нежели хозяину добропорядочной английской колонии.
Герцогиня оказалась весьма недалека от истины. Друг Нэйтона ей не доверял и не мог бы довериться по определению. Юная, охваченная восторгом первых минут пребывания в Мэне, Лидия слишком живо напомнила ему другую женщину. Женщину хрупкую и прекрасную, в своем почти царственном величии. Ту самую, о которой он предпочел бы не вспоминать более никогда.
Стряхнув с себя давящее оцепенение, Себастьян заставил себя улыбнуться супруге Нэйта, отвесив ей подчеркнуто церемониальный поклон и вежливо поцеловав самые кончики пальцев. В конце концов это была его личная голгофа и она никого более не касалась.
Прибытие ознаменовалось чудесной солнечной погодой. До зимы было еще далеко, хоть густые туманы все чаще и чаще окутывали округу. По утрам молочные занавеси расступались лишь на мгновенье, давая возможность увидеть сумеречные силуэты людей, золотистые кроны маленьких березок или пламенеющие пожары дикой черешни, облекшиеся в алые наряды. Густая пелена окутывала залив, и его всегда кокетливо сверкающие на солнце волны облачались в таинственную, преисполненную особой прелести, вуаль. Столь дивные дни, как нынешний, никого не могли обмануть, холода неумолимо приближались.
Впрочем, сегодня прошлое подступило чересчур близко, угрожая разрушить его ревниво оберегаемое спасительное убежище. На заре колокол возвестил о рождении еще одного младенца, по старинной традиции принятой на побережье. Он родился ночью, в доме темнокожих поселенцев, занимавших небольшие бедные хижины, разбросанные по побережью. Большинство горожан были так или иначе связаны с морем: мореплаватели, рыбаки, торговцы, просто жители порта, никого из них не беспокоило прибытие маленьких групп негров, спасавшихся в колониях от незавидной участи. Борьба с работорговлей шла полным ходом, но до финала было необратимо далеко.
Себастьян судорожно сглотнул, припомнив свой надлежащий визит в осчастливленную появлением новорожденного семью. Свернувшийся на руках матери комочек напоминал пальмовый орех, из которого по обыкновению добывался широко распространённый вид масла. Негритянка, завернутая в легкую с ярким рисунком ткань, лежала прямо на полу, радостно улыбаясь многочисленным посетителям. Дневной свет с трудом проникал сквозь маленькие квадратики двух окошек с натянутой на них высушенной рыбьей кожей, отчего в помещении всегда царил полумрак. И лишь примостившийся на полу тусклый светильник время от времени высвечивал лица домочадцев.
Стоящая у изголовья роженицы высокая женщина бросила на него пронзительно колкий взгляд, отчего по спине у маркиза заструились липкие соленые дорожки. Слишком хорошо он помнил это затравленно ожесточенное выражение. Машинально поправив оборку на рукаве, молодой человек протянул новоявленной матери маленький изумруд из Каракаса и, пробормотав невнятные слова поздравления, поспешил прочь из хижины, едва не споткнувшись о кучу лежащих снаружи подарков.
Невидящим взглядом Себастьян оглядел различную еду, фрукты, молоко, индийские шали, сережки и бусы из корналина, украшенные искусственными алмазами, безуспешно пытаясь справиться с подступившей к горлу тошнотой.