Взгляд ювелира буквально впился в поистине прекрасный перстень, блеснувший на атласной подложке. Восьмиугольной формы минерал был чересчур крупным, около восьми карат, а может и немногим больше. Чистый, сочный, сияющий зеркальными переливами сапфир обрамляла изумительная золотая коронка. Отчего сам камень чудился радужным, как восхитительно теплое летнее утро.
Огранка значилась безупречной, как и само исполнение украшения.
- «Золотой рассвет», - восхищенно прошептал мистер Огюссон, - сокровище пещер Бирмы, один из семи составляющих гарнитура радуги. Гениальное детище, принадлежащее руке неизвестного автора. Сэр Фрэнсис являлся счастливым обладателем полной коллекции. Неужели вы хотите его продать?
Леонард уставился на Эмилиану Карлайл взглядом, в котором суеверное поклонение смешивалось с явственным ужасом.
- У меня нет другого выхода, господин Огюссон, - стараясь не выдать охватившей ее паники, выговорила Эмми, - человеческая жизнь не равна стоимости ни одного камня, пусть и самого дорогого.
- Но это не камень! – простонал ювелир, вероятно убедившийся в полной неразумности своей гостьи, - это уникальное творение, его называют петлей времени, сапфир меняет свой цвет после захода солнца. Расставаться с таким украшением – преступно!
- То есть вы не можете предложить мне за него цену? – побледнев, прошептала леди Карлайл, - что ж, придется обращаться к ростовщику. Коль скоро ваш ювелирный дом не готов принять на себя эти обязательства.
- К ростовщику? – полузадушенным тоном уточнил Леонард, медленно отступив назад и почти рухнув в удобное, обитое лионским шелком, кресло, - боюсь после этого сэр Фрэнсис начнет являться мне по ночам.
- Если бы дядя был жив… - Эмили горько улыбнулась, - увы, ныне каждый предоставлен своим заботам.
- Я возьму у вас перстень, - медленно произнес Огюссон, - в залог, с возможностью обратного выкупа. И дам за него любую необходимую вам сумму.
В глазах молодой леди рассыпались икры облегчения, она шагнула вперед и протянула руку к лежащему на конторке бланку.
Тишина, унылая зловещая тишина, волнами прокатывалась по объятому холодом помещению. Он чувствовал ее ранящее прикосновение, и безотчетная дрожь пробирала все его существо.
Ночь и день слились воедино, оставляя в душе тоскливое вымораживающее отчаянье. И страх. Страх, что эта адская пытка никогда не закончится, что он останется в этом ужасающем коконе навсегда.
Он лежал на длинной, узкой кровати и ощущал только россыпи колющих мурашек по всему телу, к коему липла, пропитанная холодом, тонкая рубашка. Снаружи сюда проникал лишь стенающий вой вьюги, да иногда тихий шелест шагов.
Он не помнил: что это было за место…. Сознание мутилось и меркло. Казалось, слова и мысли сплетаются в жуткий клубок, из которого невозможно извлечь ни одной нитки. Почти позабытое состояние пустоты и беспомощности.
В голове разливалась тупая ноющая боль, временами нараставшая с невиданной силой. И выбраться из подобного дурмана самому - шансов не было никаких. Проблески озарения случались все реже. Сказывалось действие опиума.
Нэйтон до хруста стиснул зубы, чтобы не закричать, не уплыть в очередное беспамятство, не сойти с ума уже окончательно.
Проклятая настойка отняла его силы, разорвать широкие кожаные ремни, намертво пригвоздившие его к убогому ложу, не представлялось возможным.
Сомкнув отяжелевшие веки, герцог воззвал к своей памяти, в напрасной попытке – понять, как он здесь оказался. Почему ничего не смог предпринять, когда его привязывали, лишая возможности даже пошевелиться. Все попытки ослабить путы остались тщетными, лишь немилосердно саднили запястья, колени, лодыжки. Кисти и ступни окончательно онемели, а квадратные металлические основания ремней больно врезались в тело.
По лицу стекали капли холодного пота, следствие принятых лекарств. Именно они вызывали слабость, отчаянное головокружение, заглушая голод и жажду.
Почему он не помнит себя прежнего, того, кем он был на свободе? Все существо пронзила очередная резкая судорога, срывая с побледневших уст вымученный хрип. Перед взором заплясали красные точки.