Я закручиваю волосы в полотенце чалмой.
– Это было бы... невероятно.
– У нас может быть место в Сиэтле, рядом с моими родителями, и дом в Техасе, рядом с твоими. В любом грёбаном месте.
– В любом месте, – повторяю я.
– Главное, чтобы мы были вместе.
– Согласна. Но у меня есть своя зарплата, и я буду вносить свою лепту. Я не приживалка.
– Ладно, – пожимает он плечами, – видишь, не так уж и невозможно.
– Ты делаешь это таким простым. – Я касаюсь его плеча, когда он поворачивается ко мне. – Просто пообещай мне, что если какая–то часть этого тебя не устроит, ты скажешь.
Он приподнимает бровь.
– Мы вообще знакомы? Ты такая заноза. Я знаю, нам будет о чем поругаться.
– А ты – настоящее удовольствие.
– Это будет эпично, – он ухмыляется.
– Не могу поверить, что ты ждешь ссор. Ненормальный.
– Только хороших ссор, тех, после которых ты кончаешь. Я не просил тебя оставить всю оставшуюся жизнь, думая о краткосрочном. Теперь у нас есть план. – Он целует меня в кончик носа. – Теперь полегчало?
– В данный момент ты – причина буквальной боли в моей заднице.
В его глазах вспыхивает озорной огонек.
– Но тебе понравилось. Ты так вошла во вкус и стала такой развратницей! – он передразнивает меня, а я бью его по груди.
– Это будет событие уровня годовщины.
Он озаряет меня ослепительной ухмылкой.
– Это мы еще посмотрим.
Образы нашего ближайшего будущего, той негативной реакции, с которой нам предстоит столкнуться, угрожают просочиться в сознание, и, несмотря на желание оставаться в нашем счастливом пузыре, я не могу удержаться от следующего вопроса:
– Мы ведем себя как молодые, безрассудные и наивные?
Он ненадолго прикусывает губу.
– Может, чуточку, но мы молоды, влюблены и чертовски счастливы, так что оно того стоит, верно?
– Еще как стоит.
– Хорошо, теперь можем закругляться со «взрослостью», потому что пора готовиться к ужину.
Я смотрю на часы, а он подходит к моему чемодану, достает оттуда единственное фиолетовое ночное белье, которое я взяла, и бросает его мне.
– В каком ресторане открыты в полночь и куда пускают клиентов в нижнем белье?
Я натягиваю его, пока он натягивает боксеры, а затем подзывает меня пальцем. Я следую за ним к двери, прежде чем он ее открывает. По ту сторону стоит готовый столик на колесиках, несколько бутылок охлажденного шампанского погружены в большую серебряную емкость со льдом. В центре – два больших блюда под крышками. Разнообразные шоколадные конфеты и сладости разложены вокруг крошечной вазы с нежно–розовыми розами. Рядом с ней – шесть не зажженных тонких свечей в хрустальных подсвечниках.
– Это невероятно. Я была с тобой каждую секунду. Как ты это устроил? – Я не могу сдержать своего возбуждения. Истон ухмыляется, закатывает столик в нашу виллу и ставит его рядом со столом на двенадцать персон. Мы быстро разгружаем добычу, я зажигаю свечи и приглушаю свет, пока он занимает место во главе стола и протягивает мне руку. Я принимаю ее, и он усаживает меня к себе на колени, прежде чем снимает оба колпака с блюд, обнажая несколько дымящихся ножек краба и растопленное масло.
– Ты так чертовски предсказуем, Истон, – вырывается у меня, и в моем голосе слышна искренняя признательность.
Ухмыляясь, он убирает мои мокрые волосы с затылка и целует его.
– Никаких больше разговоров о завтрашнем дне. Сейчас время праздника, так что никакой «взрослости» сегодня, договорились?
– Договорились, – легко соглашаюсь я, пока свет свечей мерцает на его профиле, а он проворно снимает проволочную уздечку с пробки шампанского и откупоривает бутылку. Пена переливается через край и стекает по стенке, а он, как профессионал, смахивает ее, прежде чем щедро налить две фужера.
– Хорошо, потому что сегодня вечером мы ужинаем, как Крауны.
Глава 49. Натали
Я просыпаюсь в дурмане, пока Истон осторожно высвобождается из моих объятий. Стону от накатывающего похмелья после шампанского, вслепую тянусь к бутылке с водой у кровати.
Глотаю тепловатую воду, молясь, что это поможет, пока в память возвращаются обрывки нашей вчерашней вечеринки для двоих. Как и обещал, мы ужинали по–королевски – сочным крабом и шоколадом, а потом устроили джем–сейшн. Смыв с себя следы крабового пиршества, я присоединилась к Истону у камина в стиле адобе как раз в тот момент, когда он зажег спичку. Окружив себя подушками для опоры, он усадил меня между своих расставленных ног, устроив мой новенький барабан у меня на коленях. Своими умелыми руками он направлял мои, сжимавшие палочки, пытаясь помочь мне освоить азы.
Истон не давал шампанскому заканчиваться, что, в свою очередь, преждевременно завершило мой урок, когда я окончательно потеряла чувство ритма. К тому времени, как мы расправились со второй бутылкой, впервые появилась чрезмерно оживленная версия Истона – та, которую я быстро решила, что она моя любимая. К третьей бутылке мы уже обменивались неразборчивыми словами и поцелуями, допивая последние капли на крыше нашей виллы. Не чувствуя боли, переплетясь в большом шезлонге, мы наблюдали за звездами, строя более конкретные планы на наше будущее.
Требование Истона продлить медовый месяц в более экзотичном месте заставило нас возбужденно щебетать, а небо над головой казалось нашей единственной границей, пока мы обсуждали возможные места и сроки.
Через некоторое время я отрубилась, чтобы проснуться уже на руках у мужа, который нес меня к кровати. Ночью мы проснулись одновременно и потянулись друг к другу в темноте. Словно наши тела осознавали потребность в другом еще до того, как проснулись чувства. А когда они проснулись, мы столкнулись в движении, руки исследовали, языки фехтовали, пока мы не занимались любовью до самого рассвета, прокрадывавшегося в нашу комнату. Мысленный снимок Истона, нависшего надо мной, купающегося в синем утреннем свете, мелькает в сознании как раз в тот момент, когда он зовет меня проснуться откуда–то из виллы. Я в ответ стону и пытаюсь сесть, голова раскалывается.
Приглушенный голос Джоэла заставляет меня окончательно прийти в себя, как раз перед тем, как где–то хлопает дверь. Проклятия Истона предшествуют ему, прежде чем он врывается обратно в спальню.
– Что происходит? – стону я, пока пульсирующее напоминание о количестве выпитого шампанского продолжает долбить меня.
– Детка, одевайся, – приказывает Истон, и тревога в его тоне меня настораживает.
– Что такое? Что сказал Джоэл? – Плотнее затягиваю узел на банном халате от отеля, подхожу к чемодану и выуживаю свои последние чистые трусики. Натягиваю их и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Истон натягивает джинсы, а в сознание опускается суровая реальность сегодняшней задачи.
Мы должны вылететь из Седоны сегодня днем на разных самолетах с намерением объясниться с нашими родителями. В ту ночь, когда мы поженились – и оба отлично зная, что брачные свидетельства становятся достоянием общественности сразу после подачи, – мы умоляли распорядителя подождать до последней минуты, чтобы выиграть немного времени.
Зная, какую угрозу представляет для нас внешний мир, и, выключив телефоны, Истон велел Джоэлу не сообщать нам, если новость просочится. Мы оба надеялись на призрачный шанс успеть предупредить наших родителей до того, как попадем в заголовки.
– Истон, скажи мне. Насколько все плохо? Что сказал Джоэл?
Он натягивает футболку, его лицо искажено тревогой, как раз когда за дверью раздаются крики.
– Он здесь.
Вопрос «кто» отпадает, когда громоподобный голос моего отца отвечает Джоэлу. Вся кровь отливает от моего лица, когда наш медовый пузырь лопается в тот же миг.