– Боже мой, – я в ужасе прикрываю рот рукой, осознание происходящего мгновенно возвращает меня в полное сознание.
– Черт, – бормочет Истон. – Как, черт возьми, он нас нашел?
– Он опытный журналист и очень изобретателен, но если он знает, значит, мы уже в заголовках, и...
– ...мои родители тоже знают, – заканчивает Истон, и его ярость явно адресована виновнику. – Этот ублюдок, я знал, что он не станет держать наше свидетельство при себе.
– Нас могли раскрыть еще на концерте, – говорю я, будучи почти уверена, что кто–то мог увидеть или заснять нашу страстную позу у края сцены. Любой, у кого оказалась бы такая запись, получил бы за нее солидный куш.
Панические слезы подступают, когда я представляю, как мой отец становится свидетелем своего худшего кошмара. Я окидываю взглядом нашу разрушенную комнату, зная, что остальная часть виллы находится в таком же состоянии. Мы отказались от услуг горничных, чтобы остаться в своем коконе, и из–за этого состояние нашего временного жилища выглядит красноречиво. Оставив бесполезные попытки прибраться, я бросаюсь к высокому зеркалу. Лихорадочно проводя пальцами по волосам, растрепанным после секса, я замечаю несколько явных засосов на шее и груди. Натягиваю халат плотнее, и голос Джоэла за входной дверью доносится явственнее.
– Сэр, пожалуйста, успокойтесь.
– Откройте, черт возьми, дверь! Натали! – Ответ отца поднимает мою панику до уровня полноценной атаки.
Не отключайся.
Даже когда я представляла себе гнев, с которым нам обоим предстояло столкнуться сегодня, я ни разу не думала, что это произойдет в такой обстановке. Взгляд Истона говорит мне, что он тоже. Я надеялась разобраться с отцом наедине, дома, без присутствия Истона. Паника поднимает свою уродливую голову, парализуя меня, пока Джоэл и мой отец спорят за дверью – их голоса становятся все агрессивнее. Повернувшись обратно к зеркалу, я продолжаю пытаться привести себя в порядок.
– Красавица, посмотри на меня, – командует Истон ровным тоном с расстояния в несколько футов, и я поднимаю глаза, чтобы сосредоточиться на его отражении. – Нет, посмотри на меня.
Я перевожу взгляд на него и не нахожу и следа страха, прежде чем твердо киваю. Мы безмолвно обмениваемся уверенностью в нашем решении жить постоянно по эту сторону стекла. Теперь это наша реальность. Мы сами ее такой сделали.
Единые, с ясной позицией, Истон направляется к двери, а я следую за ним в нескольких шагах сзади. Когда Истон открывает ее, я мгновенно ловлю взгляд отца: его глаза пылают, скользя по фигуре Истона поверх плеча Джоэла, его черты искажены неоспоримой яростью.
Джоэл стоит живым щитом в дверном проеме, стеной между Истоном и папой, пока они впервые измеряют друг друга взглядами. Так продолжается, пока взгляд отца не находит меня.
– Папочка, – хрипло вырывается у меня, и я чувствую сокрушительную силу боли и гнева в его взгляде, в то время как плечи Джоэла напрягаются в готовности.
– Джоэл, пропусти его, – говорит Истон, открывая дверь шире в приглашении моему отцу.
– Истон, – возражает Джоэл, но Истон качает головой, пресекая его.
– Пропусти его, – более твердо говорит Истон.
Джоэл беспокойно оглядывается на него, но уступает.
– Я буду прямо за дверью.
Истон кивает, и Джоэл отступает в сторону, в то время как мой отец снова смотрит на Истона с ненавистью, затем он шагает в комнату и останавливается, его ледяной взгляд фокусируется на кровати у меня за спиной, прежде чем он окидывает виллу оценивающим взглядом. Я смотрю на все его глазами – повсюду пустые бутылки из–под шампанского, одежда, сброшенная в спешке, чтобы поскорее оказаться голыми, лежит точно там, где мы ее оставили. Куча подносов от обслуживания в номере покрывает стол и островок на кухне. Папа замирает между гостиной и столовой, грудь тяжело вздымается, кажется, он пытается взять себя в руки, уставившись взглядом на раздвижные стеклянные двери, ведущие на патио. Его первые, сквозь зубы, слова обращены ко мне:
– Пожалуйста, надень, блять, какую–нибудь одежду.
Его язвительный приказ обжигает каждый дюйм моей обнаженной кожи, пока он стоит ко мне спиной. Я несусь сломя голову в спальню, натягиваю шорты и футболку и мчусь обратно в гостиную. Пока я бегу, я смотрю на Истона, который стоит в нескольких футах, его лицо подобно граниту, поза напряжена, что означает, что он уже в оборонительной позиции. И все же, я знаю, он полон решимости сдержать свой гнев, чтобы попытаться поговорить с моим отцом по–хорошему, и это дает мне луч надежды.
Самая длинная минута в моей жизни проходит, прежде чем папа наконец поворачивается и бросает в Истона взгляд, полный ненависти.
– Кто, блять, так поступает? Какой порядочный мужчина так поступает?
– Папочка, я тоже виновата, – начинаю я, но Истон перебивает.
– Вашего одобрения никогда бы не последовало, – произносит Истон ровным тоном. – Обойти это было невозможно. Но я испытываю к вам уважение, сэр, и оно основано на том, как вы ее воспитали, на ее жизненных принципах и на той невероятной женщине, которой она является. Несмотря на уважение, правда заключается в том, что мы оба знаем: вы не хотите меня знать.
– Ты знал, – выпаливает он с обвинением. – Вы оба знали, и вы сделали это осознанно.
– Папочка, – я пытаюсь привлечь его внимание, и он поворачивает голову в мою сторону, его выражение наполнено тем, что я никогда не думала увидеть направленным на себя в этой жизни – отвращением.
– Как долго? – хрипит он. – Как долго, блять, это длится?
– Четыре месяца, – признаю я дрожащим голосом.
– Как?
– Архивы, – признаюсь я, – я искала старые статьи для тридцатого издания и нашла переписку между тобой и Стеллой, и поэтому я...
Он делает шаг ко мне, склонив голову.
– Ты что?
– Я знаю, что это было неправильно, но я... погрузилась в вашу историю любви с ней, и я... – Как я могу вообще сейчас это ему объяснить? Ничто в его текущем состоянии не указывает на то, что он способен понять хоть что–то, но я продолжаю, пока мой худший кошмар разворачивается наяву. – Я не хотела спрашивать тебя об этом, потому что знаю, чем это закончилось... т–тебе было больно. – Я замечаю, как он вздрагивает, словно каждое мое слово – это физический удар. – Ты никогда не рассказывал мне о своих отношениях с ней... Я... я связалась с Истоном...
– И завела гребаный роман с единственным человеком на земле, которого я запретил бы тебе видеть?
– Это далеко не гребаный роман, – защищается Истон отрывистым тоном, – никогда им не был. В этом–то и была проблема.
Черты лица отца искажаются от негодования, когда он поворачивается к Истону.
– Ты сейчас идешь по очень тонкому льду, имей в виду, – предупреждает мой отец, и в его тоне смертельная угроза.
– Я понимаю, что вы в ярости, но, пожалуйста, не набрасывайтесь на меня, – сквозь зубы говорит Истон. – Я пытаюсь.
– Папочка, я точно так же виновата, даже больше, чем он.
Напряжение наполняет комнату, и я почти физически чувствую, как Истон начинает бороться со своим гневом, когда говорит:
– Хотя бы дайте нам шанс объясниться. Я не жду вашего понимания.
– И на мое гребаное принятие тебе тоже лучше не рассчитывать! – ревет отец, опрокидывая стоящий рядом поднос, который с грохотом падает на пол. Тарелки разбиваются, а вода ручейками растекается от моих розовых роз, теперь рассыпанных и усеянных осколками.
Ни разу в жизни я не видела, чтобы мой отец так физически выплескивал свой гнев. Не так. Трепет охватывает меня, когда он пригвождает меня взглядом.
– Я не приму это, Натали! – Его глаза перебегают к Истону и обратно ко мне. – Поэтому ты вышла за него?
– Нет, – твердо говорю я, находя силы в правде. – Как раз наоборот. Ночь, когда я вышла за него, была первым и единственным разом с момента нашей встречи, когда я позволила себе быть с ним, ни на секунду не думая о тебе. Я вышла за него, потому что он понимает меня. Потому что с ним я счастлива. Потому что я люблю его каждой клеточкой своего существа. Каждую минуту, что мы были вместе до этих выходных, мысли о тебе, о том, как ты отнесешься к этому, мешали...