– Скажем, у вас родятся дети, – перебивает папа, готовый к спору, – и твоя мама окажется лицом к лицу с мужчиной, за которого была готова выйти двадцать шесть лет назад. Думаешь, мы сможем быть достаточно тактичны или учтивы, чтобы поддерживать какую–то гармоничную, блять, связь? – Грудь папы вздымается от неверия. – Может, ради вас мы и должны. Может, это правильный поступок, но это слишком много для всех нас. Я полжизни испытывал к тому мужчине неприязнь из–за того отрешенного взгляда, который иногда ловлю в глазах твоей матери. И хуже всего то, что я, блять, даже не знаю, думает ли она о нем, или это просто моя паранойя. В любом случае, я не спрашиваю. Не могу. И не стану винить ее, если это так, потому что это моя вина, что я ушел.
Я стою, ошеломленный его признанием.
– Тогда почему...
– Потому что она любит меня сильнее, Истон, и всегда любила. И слава Богу. – Он качает головой. – И по многим другим причинам тоже, но это не так просто и однозначно. Ты говоришь, что это история, сынок, и это так, это было ею, но то, что вы оба сделали, – вытащило все это обратно, на передний план. – Он затягивается, выпуская густое облако дыма. – Вот тебе урок истории, – сквозь зубы говорит он. – До того, как все случилось, мы лишь мельком и смутно знали о существовании друг друга.
Зажав сигарету между пальцев, он указывает на дверь.
– Это первый, черт побери, раз, когда Нейт Батлер и я действительно встретились лицом к лицу, – он шипит. – Ты ответственен за это, и если ты останешься женат на ней, ты будешь заставлять нас всех отсиживаться на скамейке запасных, чтобы избегать друг друга. Ты этого хочешь?
– Это будет твое решение.
– Нет, оно было твоим. Даже твоя жена это осознает.
Паника просачивается внутрь от того, что происходит за дверью виллы.
– Пап, мне нужно вернуться туда.
– Нет. Он заслужил время с ней.
– Он разрывает ее на части!
– Он имеет право быть в ярости.
– Ты хочешь, чтобы я, блять, возненавидел тебя? Потому что так и будет, если ты продолжишь пытаться очернить то, что для меня важнее всего.
– Да, насрать на твою семью, да? Я только что держал твою мать за руку и смотрел, как она уходит в себя, но это не имеет значения. – Глаза отца наливаются кровью, он смотрит на меня, словно мы чужие. – Все время, пока я наблюдал, как она исчезает внутри себя, я говорил себе, что смогу пережить это с тобой, потому что ты – самое важное, блять, в мире для нас обоих. Но если ты будешь продолжать смотреть на меня без тени раскаяния, я не знаю, смогу ли я когда–нибудь простить тебя.
Каждое его слово бьет в грудь, и суровая реальность обрушивается на меня. Сколько бы Натали ни предупреждала меня о последствиях, я видел только ее. Моя воля слегка пошатывается, когда я смотрю на отца, который, кажется, стареет на глазах.
– Я, блять, люблю ее, – хриплю я, – всем своим существом. Она для меня всё. Ты хочешь, чтобы я отказался от этого?
– Любовь не эгоистична, – ровно говорит он. – Если я и понял что–то, ожидая твою мать, так это именно это.
Я слышал те же слова в своих брачных клятвах два дня назад, а он снова говорит, и в его тоне смесь гнева и боли.
– Тебе нужно дать всему этому немного остыть, сделать шаг назад и дать пыли осесть. Если не сделаешь это, ты разрушишь все изнутри.
– Ты ничего не знаешь о нас.
– Чья это вина? И возможно, нет, – он выдыхает клубок дыма, – но я видел достаточно, чтобы понять: та женщина за дверью, на которой твое кольцо, которая только что взяла нашу фамилию, любит и уважает своего отца. И она быстро ломается, потому что ее ставят в ситуацию выбора между Крауном и Батлером. Звучит, блять, знакомо? – Он давит сигарету каблуком. – Она хочет оставить его в своей жизни, и это не изменится, Истон. Это никогда не изменится. Тебе, возможно, плевать на твою мать и меня...
– Ты знаешь, что это неправда...
В одно мгновение он прижимает меня к двери, в его глазах – отчаяние, пока он вглядывается в мои.
– Тогда веди себя соответственно! Где, черт возьми, сын, которого я воспитал?! Потому что с моего угла зрения я не вижу в тебе и следа него!
– Этот сын пытается быть мужем! – защищаюсь я, прежде чем он отпускает меня и отступает, и долгое молчание повисает между нами.
– Как ты мог... – его голос срывается, когда он поднимает полные муки глаза на меня.
Грудь сжимается невыносимо, я провожу руками по волосам, чувствуя себя более беспомощным, чем когда–либо в жизни. Он никогда не проявлял столько эмоций передо мной, и осознание того, что я стал причиной его опустошения, начинает разрушать меня.
– Пап, а мама... – хриплю я, – она...
– Она дома, но все еще под сильными седативными. Рядом Лекси. – Он задыхается, прежде чем произнести: – Я сейчас вишу на волоске, Истон. – Несдерживаемая слеза скатывается по его щеке, и я умираю при виде этого. – Мне нужно, чтобы ты вернулся домой. Она не разговаривает.
– Ладно, пап, – говорю я, сжимая его плечо, понимая, что бессмысленно говорить ему, что я собирался во всем признаться, как только доберусь до Сиэтла. Его состояние достаточно, чтобы утихомирить меня. Я слишком хорошо понимаю, что эта борьба между нами еще далека от завершения. Как только его боль утихнет, гнев вернется с удвоенной силой. Так мы устроены, потому что, кроме меня, когда дело доходит до Рида Крауна, в его жизни есть только одна вещь, с которой нельзя шутить, – это его жена. Для него я совершил единственное, что он считает смертным грехом.
– Поехали, – с трудом выдавливаю я слова, хотя они причиняют боль, даже если это был наш первоначальный план. – Поехали домой.
– Я буду в самолете. – Он кивает в сторону Джоэла, между ними проходит безмолвное общение, прежде чем он направляется по каменной дорожке к парковке.
Джоэл подходит ко мне.
– Истон, я пытался, друг...
– Это... к черту, – мои плечи бессильно опускаются, – поговорим позже.
Джоэл кивает, выглядя виноватым, мои эмоции бушуют слишком сильно, чтобы сделать что–либо, кроме как переключить внимание.
Сегодня я заставил своего отца плакать, и с этим будет трудно жить.
Переведя дыхание, я стучу в дверь и вхожу. Натали встречает меня по ту сторону, полностью одетая, с мрачным выражением лица, исчерченным следами слез. Я шагаю в комнату и вижу ее сумочку на упакованном чемодане. Этот вид раскалывает мою грудь. Нейт застыл неподвижно у панорамного окна, разглядывая вид, руки засунуты в брюки. Натали заслоняет его от меня и тянется к моему лицу, металл ее обручального кольца касается моей челюсти, и комок подкатывает к горлу, когда ее глаза наполняются слезами.
– Мне нужно ехать домой сейчас, Истон, и тебе тоже.
Я киваю головой в ее ладонях, пока трещина в груди расширяется.
Натали поворачивается к Нейту.
– Папочка, пожалуйста, можешь оставить нас на минутку?
Нейт проводит рукой по лицу, словно обдумывая, может ли он позволить нам даже это, и все, что я могу сделать, – это молчать, пока он резко не поворачивается, и я встаю у него на пути. Он замирает, его тело отвернуто, как и взгляд, словно смотреть на меня для него слишком, блять, тяжело.
– Мне искренне жаль, что вы сейчас чувствуете, но я люблю ее, Нейт, и не собираюсь отпускать ее. Можем мы не делать этого? Ради нее? – Голубые глаза, точь–в–точь как у моей жены, встречаются с моими. Я вижу в этом мужчине так много от Натали. Это поразительно. Существуют ли во мне те части моей матери, которые любили Нейта Батлера?
Я прихожу к выводу, что да, как и все остальные части. В тот момент меня осеняет – несмотря на то, как часто Натали указывала на это – моя мать собиралась замуж за этого мужчину. Она собиралась построить с ним жизнь, и, возможно, он любил ее так же сильно тогда, как я люблю его дочь сейчас. Из признания моего отца я знаю, что моя мать до сих пор хранит любовь к нему и всегда будет хранить. Я пытаюсь договориться с тем мужчиной, хотя его почти не разглядеть.