Папа опускается перед ней на колени, касаясь губами ее макушки.
– Привет, детка, – тихо говорит он, отстраняясь. Она продолжает смотреть сквозь него, не отвечая. – Он дома, – говорит папа, и затуманенные глаза матери наконец медленно поворачиваются в мою сторону. Папа вздыхает и встает, подходит к ее туалетному столику и достает оттуда флакон с таблетками. Он вытряхивает одну на ладонь, но она отрицательно качает головой. – Детка, пожалуйста. Ради меня, – умоляет он. У меня в животе все сжимается, и его гнев по отношению ко мне становится невероятно оправданным – это как удар под дых.
– Она мне не нужна, – говорит она, приподнимаясь и садясь. – Я в порядке.
Папа снова вздыхает, беспомощно глядя на нее, переполняя меня чувством вины. Он подходит ко мне, к тому месту, где я стою рядом с креслом, останавливаясь вплотную, плечом к плечу.
– Ты, блять, сразу же позовешь меня, как только закончите разговор. Ты слышишь меня, сын?
– Пап...
Он резко дергает подбородком.
– Ты, блять, слышишь меня?
Я киваю, ощущая каждую каплю его обиды. Боль превратилась в гнев еще до того, как шасси коснулись полосы в Сиэтле. Хуже всего? В отеле он уже закончил со мной спорить. Как бы я ни пытался его расшевелить, он успешно игнорировал меня. Впервые в жизни мой отец не на моей стороне. Я чувствую последствия этого повсюду.
Папа закрывает дверь, а я перевожу взгляд на мать, чьи глаза сканируют меня с головы до ног, словно я не сын, которого она вырастила, а какая–то загадка для нее.
– Мам, – тихо приветствую я, подходя и повторяя жест отца, опускаясь на колени у ее кресла. – Как ты себя чувствуешь?
Она смотрит на меня, изучающе.
– Ты правда женился на ней? – спрашивает она чуть громче шепота. – Ты женился на дочери Нейта?
Я киваю.
– Истон, – хрипит она. – Ты женился на ней.
– Я люблю ее.
– Почему? Почему ты женился на ней?
– Так сложилось, и это не имеет отношения ни к тебе, ни к Нейту, ни к кому–либо еще.
Она поднимается, совершенно другая женщина, не та, что была несколько недель назад в туре, и начинает расхаживать по комнате.
– Пожалуйста, не волнуйся, мам. Тебе что–нибудь нужно?
– Мне что–нибудь нужно? – с недоверием повторяет она, и в ее глазах появляется проблеск жизни, в которой начинает бушевать буря. – Мне нужно проснуться от этого гребаного кошмара. – Ее взгляд пронзает меня до костей. – Как?
– Я не хочу расстраивать тебя еще больше. Это опасно. Можем мы отложить этот разговор, пока тебе не станет лучше?
– Абсолютно, блять, нет, – отвечает она с язвительной укоризной, прежде чем снова занять свое место в кресле. – Начинай с самого начала.
♬♬♬
Три часа спустя, измученный и расстроенный, я выхожу из спальни в поисках отца. Я нахожу его в его студии, где он смотрит запись одного из своих ранних концертов. Едва я переступаю порог, он встает и проходит мимо меня.
– Пап...
– Нет.
– С ней все в порядке, она не счастлива, но она разговаривает.
Он останавливается в нескольких футах от двери и бросает на меня разгневанный взгляд.
– Я практически умолял тебя быть откровенным со мной, когда знал, что ты лжешь. Ты мог бы справиться с этой ситуацией дюжиной разных способов – лучших способов, – но ты не, блять, уважал ни меня, ни твою мать, ни наш брак достаточно, чтобы выбрать хотя бы один из них, пусть даже ради ее, блять, безопасности. Я доверял тебе помогать мне в этом.
– Пап, мне жаль...
Его ответ – захлопнутая за его спиной дверь, которая говорит сама за себя.
Глава 54. Натали
«Ever the Same» – Rob Thomas
Ошеломляющая мелодия «Hypnotised» резко обрывается, доносясь с тумбочки, пополняя счетчик пропущенных звонков, который теперь достиг четырех. Это не считая десятков других от Холли, Деймона и Рози, которые также засыпали меня яростными сообщениями, оставшимися без ответа. Эффект домино, запущенный в Седоне, все еще раскатывается вокруг меня, даже за тысячу миль. Спустя секунды на экране возникает текстовое сообщение, я хватаю телефон и с трудом читаю его распухшими от слез глазами.
ИК: Черт, Красавица, ответь мне.
Я не слышала ни слова от родителей с тех пор, как вернулась домой вчера, не то чтобы я ожидала иного. С учетом запрета отца работать в «Speak» и необходимостью работать на мою мать в «Hearst Media», мне, как взрослому ответственному человеку, следовало бы выяснить, когда, куда и кому докладывать, но я не могу заставить себя подняться с кровати с тех пор, как вернулась в свою квартиру. Истон вылетел из Сиэтла сегодня утром, чтобы присоединиться к группе в туре из–за его стремительно заполняющегося концертного графика. Пока у него есть подобие нормальности, в которое можно погрузиться, я чувствую себя такой же парализованной, как и в Аризоне.
Открыть ноутбук оказалось ошибкой. Реакция в заголовках и соцсетях – это смесь поддержки и осуждения, последнее – от женщин, которые, кажется, объединились и сочли меня недостойной Истона. Мой первоначальный поиск завел меня в кроличью нору, из которой я быстро выбралась и отказываюсь туда возвращаться. Поскольку за годы я повидала столько сетевого зла, у меня выработался здоровый иммунитет к нему. Несмотря на выработанную терпимость, все равно больно быть под прицелом и осуждением. Та уверенность, что у меня пока есть, никак не связана с заголовками, но она постепенно исчезает из–за полного отсутствия общения с родителями – текущее состояние их брака неизвестно. Изоляция, которую я чувствую в их молчании, одновременно неприятна и непривычна. Словно я повредила жизненно важные части фундамента, который считала несокрушимым. Каждый шаг, который я делаю в любом направлении, кажется роковым, будто он может стать той самой ошибкой, которая будет стоить мне всего.
Даже если мы с Истоном подождем, пока пройдет первоначальный шок, кажется, мы оттолкнули наших родителей так, что это чувствуется непоправимым. Из–за этого мы, возможно, никогда не получим приглашения, не говоря уже об открытой двери для разговора.
Убийственный взгляд Рида вчера продолжает преследовать меня. При первой же встрече было невозможно отрицать, насколько внешность Истона унаследована от отца. Глаза Рида, как и у моего мужа, способны нанести ту же самую рану без единого слова. Как и глаза моего собственного отца.
Во многих отношениях так много в наших жизнях зеркалит друг друга. Несмотря на урон, это все еще кажется кармой.
Ни разу я не включала «разрушение брака собственных родителей» в число сценариев, которые рисовала в воображении, представляя эту расплату.
Больше всего меня поражает то, как невероятный, красочный мир, который мы создали вместе с Истоном, был обесцвечен до безжизненного оттенка неизвестного серого.
Любовь предназначена для счастья, а не для скорби, но, кажется, скорбь – это все, что я делала – в той или иной степени – с тех пор, как нашла ее с Истоном. Моя трусость в том, чтобы ответить на звонок мужа, вызвана тем, что он хочет, чтобы я боролась. Это борьба, на которую я согласилась. Борьба, которую я намерена довести до конца. Но борьба, которая, как мне кажется, была вырвана у меня в ту секунду, когда я стала свидетелем разрушительной разницы между тем, какой я представляла битву с последствиями, и той войной, которой я боюсь, она станет. Это стало совершенно ясно нам обоим в той вилле.
Наши отцы ненавидят друг друга.
Возможно, до такой степени, что наша любовь друг к другу никогда не будет иметь значения.
Что бы ни ждало впереди, Истон того стоит. Мы того стоим, но я не хочу, чтобы он знал, насколько я потрясена, или что он невольно нарушил обещания, которые не имел права давать.
Любовь к нему, замужество, стоили мне всего, в чем он меня уверял, что этого не будет – моих отношений с отцом и матерью. А также моего места в газете и возможности потерять мое будущее в «Speak» вообще. Теперь вопрос в том, насколько постоянным окажется этот ущерб. Ущерб, в котором я отказываюсь винить его.