♬♬♬
Спустя три дня моя мама едет рядом со мной на своем своенравном хафлингере, Дэйзи Бьюкенен. Она назвала ее в честь героини «Великого Гэтсби», одной из ее любимых книг, несмотря на то, что отец подшучивал над ней за ее депрессивное пристрастие к классическим романам о любви. Неудивительно, что «Грозовой перевал» занимает первое место. Она рысью едет рядом со мной вдоль забора, встретив меня у входной двери, чтобы развеять мои опасения коротким:
– Я отправила твоего отца выпить пива с Маркусом. Сегодня вечером только ты и я.
Она написала мне, чтобы я приехала домой прокатиться после еще одного дня в моем новом, но временном офисе. Несмотря на желание избегать отца – чего я никогда не думала, что буду делать, – я сразу же приняла приглашение, и в груди зажглась надежда. Я даже позвонила Истону и узнала, что Стелла тоже ему позвонила. Хотя их разговор был коротким, это начало, которое мы оба отметили тихими улыбками.
– Мам, – обращаюсь я к ней, – мне так жаль, что я причинила тебе такую боль. Мои поступки были эгоистичны, но я не думала... и я знаю, что тоже должна извиниться перед папой – если он вообще когда–нибудь будет готов это принять. Но я хочу, чтобы ты знала, я безмерно уважаю тебя. Я уважаю твой брак с папой и то, что вы построили вместе, теперь больше, чем когда–либо.
Она едет несколько секунд, прежде чем повернуться ко мне.
– Я все еще невероятно зла и разочарована тем, как ты со всем этим поступила, и мне придется потрудиться, чтобы простить тебя, но я к этому приду. Твой отец со временем оттает... но, Натали, – она качает головой.
– Я знаю, мам. Поверь, я знаю.
– Он наконец рассказал мне все, что произошло в Седоне.
– Поэтому ты и написала?
– Повторюсь, я все еще в ярости на тебя до такой степени, что могу стать агрессивной. – Она бросает на меня строгий взгляд искоса, ее темные кудри развеваются вокруг лица. – Но я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе сидеть дома одной еще один день, думая о том, о чем ты думала.
– Спасибо, я была... – я качаю головой, отказываясь от слез. – Вы двое... – мой вопрос повисает в воздухе.
– Мы все еще ссоримся, но по другим причинам, не по тем, о которых ты могла бы подумать. – Она поворачивается ко мне, и в ее голосе нет и тени извинения. – Но, чтобы было ясно, это наша ссора, и тебе в ней нет места.
– Хорошо.
Она переводит взгляд на длинный ряд дубов, окаймляющих заднюю часть нашей территории.
– С нами все будет хорошо. Черт, с нами уже все в порядке. – На ее губах играет многозначительная улыбка. – Иногда ссоры могут быть очень полезны для брака.
Я не могу сдержать улыбку.
– Правда?
– Ты скоро сама узнаешь. – С этими словами она постукивает каблуками по Дэйзи, подавая команду, и устремляется вперед, а я смеюсь, прежде чем подгоняю Перси, чтобы догнать ее.
Мы немного энергично скачем, а затем переходим на рысь вдоль забора, чтобы охладить лошадей.
– Как тебе нравится в «Hearst»? – я смотрю на нее, а она опережает мой вопрос. – Да, я так и думала.
– Дело не в этом.
– Думаю, между нами и так было достаточно лжи.
Я киваю.
– Знаешь, ты тогда здорово меня ошарашила. Раньше ты никогда не была настолько откровенна в наших разговорах, но мне это понравилось.
– Не могу сказать, что сама это ненавижу, только то, как это получилось. Хорошо то, что теперь мы можем делиться чуть большим в этом плане. В основном ты уже совсем взрослая.
Мы обмениваемся улыбками.
– Тогда, в духе полного откровения, я бы не сказала, что ненавижу это. Но да, я бы предпочла быть в газете.
Выглядя удовлетворенной, она кивает, а я тем временем изучаю ее профиль, мое восприятие ее теперь иное, пока я разглядываю ее новыми глазами.
– Знаешь, я смирилась с этим, когда ты была еще совсем крошкой, что вы двое будете ближе, чем мы с тобой. Так уж сложилось. – Она смотрит на меня. – Но я знаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь, просто по тому, как ты ведешь себя с ним, и из разговоров, которые мы ведем с твоим отцом.
Слезы снова подступают, но я сдерживаю их.
– Я знаю, за какие части тебя я могу брать ответственность, а за какие – нет. Я растила тебя рядом с ним. Женщины Херст сильны, Натали, и ты, возможно, сейчас чувствуешь себя немного слабой, пытаясь найти опору, но ты унаследовала чертовски много моей силы для борьбы, так что даже не думай иначе. – Она слегка натягивает поводья, чтобы остановить Дэйзи, и спешивается. Я делаю то же самое, и мы начинаем вести Перси и Дэйзи к конюшне. – А вот упрямую жилку в тебе я списываю на его подарок. Это сводит с ума, но мы с этим разберемся. Теперь, когда ты полностью осознала, что твои собственные родители не всегда способны вести себя соответственно возрасту и принимают опрометчивые решения, давай пока пропустим плохие части. – Она поворачивается ко мне, и ее выражение лица удивительно восприимчиво, на нем – вопросительный взгляд. – Так что давай откроем бутылку, и ты расскажешь мне хорошее.
Не в силах сдержаться, я притягиваю ее к себе, и слезы облегчения вырываются наружу, пока она крепко обнимает меня.
– Спасибо, мам.
Глава 56. Истон
«Mayonaise» – The Smashing Pumpkins
Пристегнув свой Стратус (примечание: еще одно сокращение для электрогитары Fender Stratocaster), я поправляю его под оглушительные одобрительные крики. Я выдавливаю улыбку, которую не чувствую, в ответ, потому что сегодня вечером я чувствую разобщенность – не с музыкой, а с теми, для кого играю. Слишком глубоко уйдя в себя, я всю дорогу пытался до них достучаться и не смог. Выйдя сейчас к микрофону, раздраженный, я выравниваю дыхание, окидываю взглядом заполненный трехэтажный бар и говорю:
– Спасибо, – я чувствую, что моя обычная реплика «время для последней» прозвучит фальшиво, поэтому даже не пытаюсь. – Это для моей жены.
По залу проносится гул, а по моим венам разливается электричество, наполненное болью. ЭлЭл начинает повторяющийся аккордовый проигрыш «Mayonaise», и я тут же вступаю, извлекая тихие, тягучие ноты, чувствуя, как они разъедают меня изнутри. Используя все свои остатки сил, я черпаю вдохновение в своем разочаровании, покрытый потом. На пике напряжения и в идеальном ритме Так выбивает дробь, а Сид кивает мне, вступая точно в такт. Тяжелая, насыщенная гитарами мелодия подпитывает мое негодование, и я начинаю читать строки о том, кто чувствует себя проклятым самыми близкими людьми, пытающимися отнять всю надежду и счастье. По крайней мере, так я это сейчас интерпретирую для себя – потому что для меня и моего нынешнего состояния души это чертовски подходит.
Бросив взгляд на край сцены, я представляю на месте падающей тени свою жену – там, где ей и положено быть. Мое медленное, подтачивающее разрушение сочится сквозь голос к тем, кто стал свидетелем моего внутреннего взрыва. Моя мольба в микрофон – дать хоть что–то, чтобы все стало иначе, чтобы что–то изменилось в стоячей воде, в которой я барахтаюсь. Визжа в микрофон, я умоляю быть услышанным и понятым теми, кто знает меня лучше всех, теми, кто отказывает мне во всем, о чем я так отчаянно прошу.
Выплеснув всю свою ярость, я отыгрываю соло, бегая пальцами по грифу, и поворачиваюсь к матери – каждая следующая строка, звучащая после электронного риффа, предназначена ей. Ее губы разлетаются от беззвучного вздоха, которого я не слышу, прежде чем я снова обращаюсь к колеблющейся толпе, исповедуясь в аду, в котором мне приходится существовать со времен Седоны. Сливаясь с музыкой воедино, я позволяю этим нескольким минутам разбить меня – для нее, для себя и для того мужчины, что намеренно держит нас обоих в чистилище.
Мое возмущение теперь граничит с ненавистью к Нейту Батлеру, потому что я не видел свою жену уже сорок три гребаных дня.
И потому на сцене я яростно выступаю против него.
Против обстоятельств, при которых мы нашли друг друга.
Против того, что я ежедневно чувствую из–за ее отсутствия.
Против ее нежелания вести войну, в которой она не позволяет мне сражаться.