– Я говорю о карьере.
– Все просто прекрасно, – сухо говорю я, потягивая пиво. – Разве не видно?
Последовавшая тишина ранит нас обоих, ее выражение лица меняется, а глаза наполняются слезами.
– Мам, пожалуйста, не расстраивайся.
– Что, черт возьми, мне делать? Я понятия не имею, что делать в такой ситуации.
– Моя борьба – с папой и с отцом моей жены. Я не в лучшем состоянии. – Я откидываю голову на спинку дивана. – Возвращайся в отель, ладно? Выспись, и мы можем позавтракать перед отъездом завтра.
– Ты также зол на меня и вымещаешь это на отце, потому что боишься рисковать моим здоровьем. У тебя за годы выработалась дурная привычка так делать. Он не твой враг.
– Всегда причиняешь боль тем, кого любишь, верно? – мой смешок лишен всякого юмора.
– Истон, ты должен понять, что то, что ты сделал, было... – она качает головой.
– Чем? Чем это было, мам? Потому что ты никогда не влюблялась и не принимала ни одного импульсивного решения?
– Боже, Истон. Думаешь, я когда–либо ожидала такого? Для этого нет, блять, инструкции. Мне жаль. Самое последнее, чего я когда–либо хотела, – это чтобы ты женился на дочери моего бывшего жениха.
– И почему это? – выплескиваю я. – Не то чтобы я когда–либо знал всю историю. Я спрашивал тебя месяцы назад, и ты уклонялась. Ты даже не могла произнести его имени. Я спрашивал то же у папы. Он делал то же самое. Оказывается, я был не одинок. Вы лгали всему миру, позволяя им думать, что вы с папой прожили какую–то романтичную рок–н–ролльную сказку. Вы полностью вычеркнули Нейта. Неудивительно, что он ненавидит вас обоих.
Она прижимает руку ко рту и говорит сквозь пальцы.
– Не могу поверить, что ты только что сказал мне это.
– Он повлиял на тебя как на писательницу, не так ли?
– Абсолютно, – говорит она. – Так ты обвиняешь меня в его реакции, но не в своих собственных действиях?
Я впиваюсь пальцами в кожу дивана, опуская взгляд.
– Я виню себя за то, что подумал, будто наши родители достаточно, блять, заботятся о нашем счастье, чтобы вести себя как взрослые люди.
– Это несправедливо.
– Возможно, – я проглатываю глоток. – Но я не вижу, что в этом такого чертовски невозможного, чтобы вы четверо не смогли через это перешагнуть, и мы с женой смогли бы жить дальше.
Она опускает голову и вздыхает, прежде чем открыть сумочку, достать оттуда большую папку с рукописью и швырнуть ее мне на колени.
– Я убрала Нейта, потому что мой агент связался с ним, а он не захотел в этом участвовать.
Я поднимаю ее и вижу название. «Drive».
«Моя мама и вправду написала чертову книгу, и тебя в ней не было».
«Лишь в той версии, что ты знаешь».
– Ты и вправду написала книгу о них обоих? Не только о тебе и папе?
Она кивает.
– И папа читал это? – я поднимаю папку.
– Да, читал. Он хотел.
– Боже.
– Сын, я люблю тебя больше любой души на земле. Я носила тебя в своем теле девять изнурительных месяцев. Твой отец и я дали тебе все, что могли, как родители. Я открыто признаю, что ты мудр не по годам, и хотя ты можешь написать и спеть тысячу песен о своем восприятии вещей, пока это всего лишь – твое восприятие. Пока ты не проживешь это сам, так оно и останется. Все, что я сейчас слышу, – это тирада о твоем восприятии жизни человека, который на самом деле, блять, ее прожил. Именно опыт по–настоящему формирует душу, твой собственный опыт, а ты еще не набрался его достаточно и не прожил достаточно, чтобы полностью сформировать свою. Так что не рассказывай мне, через что я прошла и что ты, блять, думаешь, что знаешь. Мне плевать на твое восприятие одного из самых тяжелых испытаний в моей жизни. Но если ты хочешь понять то, что никогда не сможешь полностью испытать через одни лишь слова, – вот полная история. Ты хотел правду. Она вся здесь. Вот твой шанс узнать точно, почему мы трое, включая Нейта, отреагировали так, как отреагировали, и почему мы не упоминаем друг друга вскользь. Не потому, что мы ненавидим друг друга, и не из–за одной произошедшей вещи. Это нагромождение вещей, которые, блять, причиняли боль. – Она вызывающе поднимает подбородок. – Так что, прежде чем проповедовать мне еще что–то, знай, о чем, черт возьми, ты говоришь. Теперь ты можешь вторгнуться в мою личную жизнь, как это сделала Натали, и больше не винить меня за то, что я оставила свою, блять, личную жизнь при себе.
Она яростно смахивает слезу с лица, а я сижу ошеломленный, и меня охватывает стыд.
– Ты думаешь, мне не жаль, что я причинил боль тебе и папе? Потому что мне жаль, но это, – я поднимаю книгу, – твое прошлое.
– Мое прошлое стало твоим будущим. Боже, ты сам сказал мне, что твоя собственная жена отчаянно пыталась предупредить тебя, но ты все еще пренебрегаешь этим. Ты не настолько эгоистичен, Истон. Ты просто слишком поглощен своей болью, чтобы осознать, в какого дерьмового человека превращаешься. Посмотри на меня, сынок, – приказывает она, и я поднимаю глаза на нее.
– Лет через двадцать или тридцать, допустим, Натали больше нет в твоей жизни. Неужели ты думаешь, что твои переживания и любовь к ней, твои воспоминания о том, что ты чувствуешь сейчас, – горечь, боль, – не станут горько–сладкими? Особенно если вас насильно разлучат навсегда, при всей той любви, что ты к ней испытываешь сейчас? Ты живешь любовной историей, которая поможет сформировать твою душу, Истон.
– Так почему ты выбрала папу? – я шиплю. – Если в тебе все еще живет любовь к другому мужчине?
– Хватит, – говорит она. – Достаточно. Ты хочешь объяснение? – она указывает на рукопись. – Вот оно. Эта книга – результат примирения с тем, что я отпустила Нейта, вместе с подтверждением всех наших решений. Которые были правильными. Я никогда, ни разу, не сожалела об этом.
– Может, стоит дать знать папе. Он думает, что ты все еще думаешь о Нейте.
Мама замирает.
– Я думала. Это естественно. Но я не думала о нем очень, очень давно, пока ты не женился на его дочери.
Она встает и перекидывает сумочку через плечо.
– Ты – все, на что я надеялась. Ты – воплощение всех надежд. Ты – лучшая смесь твоего отца и меня, и я не могу не гордиться мужчиной, которым ты становишься. Но при всей самоуверенности, которую ты демонстрируешь, тебе еще многому предстоит научиться. Мы, как твои родители, заслуживаем лучшего, и твоя жена тоже. Хочешь быть женатым взрослым – хорошо, тогда повзрослей, блять. Мы с твоим отцом не виноваты в этой ситуации, и я устала пытаться навести мосты. Это – осознанное решение, которое ты принял, зная, какую боль оно причинит. Пытайся упрощать любовь сколько угодно, Истон, но ты все еще просто дерзкий двадцатидвухлетний ребенок. Попробуй пожить с интенсивностью любви, которую ты чувствуешь, годами, только чтобы потерять ее ради другого, к кому ты испытываешь не меньше чувств, а затем приходи ко мне и расскажи, насколько это, блять, просто. Ты принял решение, сынок. Теперь тебе придется жить с ним.
Швырнув бутылку, я разбиваю ее о стену, встаю и смотрю в глаза своей разгневанной матери.
– Ладно, мам. Я перестану ее любить. Я начну, блять, трахать группи и проживу пустую жизнь, как маленькая рок–звезда, которой ты меня воспитала. Может, приеду домой на Рождество с зависимостью от чего–нибудь веселого.
Пощечина отдается эхом по комнате, а ее глаза переполняются слезами. Она уже у двери, когда я настигаю ее.
– Мам. – Я обнимаю ее за талию и прижимаю к себе, а ее тело содрогается от рыданий. – Пожалуйста, мам. Прости. Черт, мне так жаль. Прости.
Всхлипывая, она поворачивается и обнимает меня за талию, держа так же крепко.
– Я вижу и чувствую, как тебе больно, – плачет она, – но я не могу контролировать чувства всех остальных. Как бы я ни хотела облегчить твою боль, я не могу заставить все это исчезнуть.
В ужасе, что зашел слишком далеко, я успокаивающе провожу рукой по ее спине.
– Мне жаль, правда, – говорю я. – Я не это имел в виду.
– Частично – имел, и это нормально. Боже, я чувствую себя такой беспомощной сейчас. Моему ребенку больно, моему мужу больно, я не знаю, как это исправить.