Обида со стороны Бена сегодня заметно отсутствует, как и уже некоторое время. Раньше он первым отводил взгляд, намеренно отвергая ее и разрывая их связь.
Его давнишнее излюбленное наказание.
Кажется, теперь он закончил с ней квитаться, так как их взгляды держатся друг за друга, пока мама не привлекает тётю Лекси к объятию. Они обнимают друг друга так, словно не виделись годами, а не днями, но их состояние понятно.
По правде говоря, у них за плечами самая долгая общая история. Их дружба и связь положили начало нашей семье, и они вдвоем стали ее становым хребтом. Этот факт вновь подчеркивается, когда в комнате разливается неоспоримое чувство облегчения.
Мы все здесь.
За исключением одной Краун.
Место, которое я всё ещё держу для неё, вероятно, впустую.
Отбросив эту мысль, я снова сосредотачиваюсь на нашем воссоединении. Улыбка Бена слегка растёт, когда Лекси переходит из объятий мамы в его объятия. Так очевидно, что он нуждается в ней. Так очевидно, что она хочет, чтобы он в ней нуждался.
Бенджи, тоже отвлечённый, застыл на месте в шаге от родителей, его глаза пробегают по Риан, а она ловит его взгляд и слегка машет ему, прежде чем возобновить разговор с Раем.
Ой.
Явно уколотый, Бенджи мгновенно накладывает на лицо невозмутимую маску, потом замечает меня, подходит и с вздохом плюхается справа от меня.
– Как твой перелёт? – подкалываю я, ухмыляясь.
– До чёртиков весело, братец, – он хмуро бурчит, пока я не отвожу взгляд от его родителей. Бенджи следит за моим взглядом.
– Даже не пытайся их разгадать. Их слепота по отношению друг к другу умопомрачительна.
– Ага, согласен. Игнорировать то, что ты чувствуешь к кому–то, – идиотизм.
В ответ он бросает на меня холодный, мёртвый взгляд.
– Ты лицемер, и ты это знаешь, – настаиваю я.
– Господи, чувак. Я только что приехал. – Даже протестуя, он бросает взгляд на Риан, которая потихоньку движется к двери гримёрки. Его плечи приподнимаются и напрягаются, и я знаю, что он борется с побуждением пойти за ней.
– Она перестала тебя ждать, Бенджи, – сообщаю я ему. – Давно.
Он пожимает плечами.
– Ну что ж, когда придёт время, я пожму руку её жениху, станцую с ней на их свадьбе, а потом буду баловать её детей.
– Вот это я прямо сейчас и называю ложью, – говорю я, зная, что он на это не способен.
– Я сделал выбор, который нельзя отменить, – задумчиво признается он. – Так что это единственный способ остаться в ее жизни. Я для нее теперь слишком испорченный. Она – фантазия, и если я прикоснусь к ней, – его голос становится обнаженным, пока он смотрит на нее, – я разрушу это для нас обоих. Фантазия всегда лучше реальности, в любом случае.
– Какое–то циничное, не говоря уже о том, что посредственное, дерьмо.
– Думаешь? – Он поворачивает ко мне безжалостный взгляд. – Ты же не так давно сам рухнул с небес на асфальт. И как тебе это?
– Пошел ты, – сквозь зубы бросаю я. – Ты прав. Она заслуживает лучшего, потому что ты, блять, яд.
– А ты им переполнен, – огрызается он, глядя на своих родителей, которые сейчас увлечены разговором. – Ты что, еще не понял, Ист? Ничто больше не почитается. Все это разговоры – слова, которые действия делают бессмысленными.
Действия, Натали, садись в самолет.
Правда в его словах бьет слишком близко к сердцу. Я собираюсь уйти, оставив его в его испорченном состоянии, но он хватает меня за руку и резко тянет обратно.
– Прости, чувак, это просто мое восприятие. Не значит, что ты должен в это верить.
– И не значит, что я должен это слушать. Твоя голова – не то место, где я хочу находиться прямо сейчас.
– Прости. – Он взъерошивает мои волосы, а я отбиваю его руку. Он игнорирует явную враждебность, которую я проявляю, и спрашивает: – Серьезно, как ты?
– Не чувствую себя сейчас тепло и блять уютно, – отрезаю я, пока принесенная им темная туча зависает над головой.
– Ты говорил с ней?
– Нет, и я стараюсь об этом не думать.
Он вздыхает и встает.
– Пойду возьму пива. Тебе что–нибудь принести?
– Нет, спасибо, – отвечаю я ровным тоном, его присутствие действует мне на нервы.
– Привез свой набор. Хочешь позже заняться тату–терапией?
– Да... возможно.
Взгляд отца перебегает от Бенджи ко мне, и он подходит.
– Пойдем, покурить охота. – Он смотрит на удаляющуюся спину Бенджи. – Пройдемся.
Зная, что он переполнен беспокойной энергией, я встаю, пока он предупреждает наших, что мы ненадолго выйдем. Выйдя из гримерки, мы направляемся долгой дорогой к парковке. Сделав несколько шагов, я с ухмылкой оглядываю его с ног до головы. Его собственный стиль, хоть и приведенный в порядок Лекси, остается верен его корням и типичному сценическому образу. Одетый во все черное, я замечаю, как здорово она его оформила.
– Волнуешься?
– Не особо, просто готов. Это ожидание меня убивает. Лучше уже вряд ли будет, – он ухмыляется. – Хорошие проводы, а?
– Проводы? – Я совсем останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. – Это всё?
Он кивает.
– Мы решили этим утром. Ждали, пока все соберутся, чтобы сказать. Бен, Рай и Адам сейчас сообщают остальным. Прощальный тур был бы просто формальностью, и никто из нас его не хочет.
– Серьезно? – Комок встает у меня в горле, я отвожу взгляд, раздавленный тем фактом, что его музыкальная карьера закончится через несколько часов. Неудивительно, что мама сегодня так эмоциональна.
– Мы перестали гастролировать годы назад, Ист. Мы закончили.
– Господи, – хрипло вырывается у меня, и в глазах начинают щипать слезы. Опустив их, я собираюсь идти дальше, но отец останавливает меня, хватая за руку.
– Посмотри на меня, сын.
Я смотрю и вижу свои собственные глаза, глядящие на меня в ответ, – его взгляд наполнен спокойной умиротворенностью, которой мне так отчаянно не хватает.
– Я готов, Истон. – Он пожимает плечами. – Не у всех есть сын, достаточно талантливый, чтобы создать собственное музыкальное наследие, – с гордостью говорит он. – Мне повезло в этом отношении, и я предпочел бы откинуться назад и смотреть, как ты оставляешь свой след. Я так горд, что приложил к этому руку, какую бы маленькую роль я ни играл.
– Она не была маленькой. Совсем нет.
– Не городи чушь. Ты уже во многом меня превосходишь.
Я качаю головой, не веря.
– Ты ошибаешься, если думаешь, что хоть что–то из того, что я делаю, не связано с тобой и мамой.
Грудь сжимается, когда он кладет руку мне на плечо.
– Всё, что я говорю: если это конец, то я с этим в порядке. Так что и ты смирись.
– Черт, – хрипло отвечаю я, чувствуя, как почва уходит из–под ног. – Если ты в порядке, то и я в порядке. Просто дай мне минуту, чтобы осознать.
Он кивает, и мы снова идем. Сделав несколько шагов, он бросает на меня взгляд.
– Последние пару месяцев были тяжелыми.
– Да, это так, – говорю я, глядя перед собой.
– Хочешь поговорить об этом?
– Нет. Не сегодня.
– Ты вообще не говорил об этом, сынок, с тех пор как я поднял тебя с пола того номера.
– Потому что говорить не о чем. Я там, где я есть, и я с этим справляюсь.
– Просто чтобы ты знал – ты на первом месте. – Последнюю фразу он произносит тихо, с виноватой интонацией, которую использовал уже несколько раз с момента нашего противостояния. На следующее утро после того, как мама вбила в меня свою логику – и буквально, и фигурально, – мы с отцом сошлись так, словно между нами не было ни секунды разлуки. Когда на следующее утро в Новом Орлеане он открыл дверь их номера, мне не пришлось говорить ни слова. Он притянул меня к себе, и после того, как я, задыхаясь, выговорил свое извинение, наша ссора была окончена. С тех пор мы неразлучны. Я переехал в однокомнатную квартиру, которую использую как гостиничный номер и, как предсказывала мама, как кладовку, не зная, отдам ли когда–нибудь второй ключ.
– Я знаю, что я на первом месте, даже если бы ты мне этого не говорил, – убежденно отвечаю я, решив сосредоточиться на семье, несмотря на грызущее чувство в глубине души, которое, должно быть, заметно всем по тому, как меня сегодня дразнят и на меня пялятся. – У нас всё хорошо, пап. Я знаю, что ты рядом, если ты мне понадобишься.