Он поворачивает меня к себе и с почтительной нежностью берет мое лицо в ладони, прижимаясь ближе.
– Видишь, Красавица, теперь ты отчасти злодейка. – Горячие слезы стекают по моим щекам, а он смахивает одну успокаивающим большим пальцем. – Это мое пятно на тебе. Я в твоей коже, в крови, что течет по твоим жилам... а все мы знаем, что злодей не может быть с супергероем.
– А твое будущее? – хрипло вырывается у меня, и его нежное прикосновение вгоняет кинжал еще глубже в мое сердце.
– Во мне течет вся эта болезнь, и я использую ее себе во благо, – тихо говорит он. – Похоже на топливо для долгой, блять, карьеры. По крайней мере, это у меня есть, верно?
– Что ж, тогда, пожалуй, мне жаль тех женщин, с которыми ты ложишься в постель.
– Не стоит. Ты же знаешь, насколько я могу быть щедр.
Моя ладонь жаждет дать ему пощечину, пока я с ненавистью смотрю на него, а его глаза бьют меня глубокой, укоренившейся обидой. Я поднимаю подбородок.
– Я не бросила тебя, Истон. Ты перестал меня слушать. Ты сдался, отказался от меня.
– Ты дала мне для этого все основания.
В его голосе проскальзывает боль, пока он нежным большим пальцем проводит по моей щеке.
– Видишь ли, ты перепутала клятвы, моя прекрасная жена. Ты должна была отвергнуть всех ради меня, – его голос прерывается на этом признании, и я умираю от этого звука.
– Я была верна. – Я впиваюсь пальцами в его футболку, по моему лицу стекает горячая агония, а его тепло окружает меня. – Истон, я...
– Тш–ш–ш, Красавица, ложись спать, – шепчет он, полностью игнорируя мои слова, опускает большой палец и агрессивно размазывает помаду по моей линии челюсти, явно пытаясь стереть следы поцелуя Тая. Пока он это делает, я вижу, как в его глазах мелькает тысяча эмоций. С последним движением пальца он наклоняется, и его поцелуй ощущается в точности как поцелуй смерти, каким он и задуман. С болезненным стоном он отпускает мои руки, вцепившиеся в его футболку, и резко отрывается от меня.
Я держу глаза закрытыми, и мой голос прерывается, когда я повторяю правду:
– Я была тебе верна.
Глава 64. Натали
«Drive» – Sixx:AM
Двенадцать–пятнадцать минут. Такова средняя продолжительность шоу в перерыве. Хотя я надеюсь, что The Dead Sergeants ограничатся первым вариантом, особенно учитывая, что «Ковбои» уходят с поля с преимуществом в четырнадцать очков.
Двенадцать минут ада – вот что ждет меня и моего отца, пока персонал стадиона внизу суетится, готовя сцену для шоу. Благодарная за «голландскую храбрость», текущую по моим венам и приносящую небольшое облегчение, я отказываюсь от нового глотка только что налитого пива. Хотя я пьяна, я все еще болезненно осознаю реальность. Ничто не может исцелить горе, что сейчас течет во мне.
«Ты была временным кайфом».
Если бы Истон не уничтожил меня своей жестокой местью в той уборной – если бы мы не столкнулись друг с другом, я была бы где–то на грани нормы. Но пока команды исчезают с поля, а стадион начинает содрогаться от новой энергии в предвкушении того, что грядет, я знаю, что истинное испытание ночи – в мучительных минутах, что ждут впереди.
Двенадцать–пятнадцать минут.
Пожалуйста, Боже, пусть это будет двенадцать минут, потому что даже одна лишняя может сломать меня. Мы с отцом молча договорились держаться, бросая взгляд друг на друга каждые несколько секунд, пока историческое напряжение наполняет воздух.
Именно в тот момент, когда команда стадиона начинает устанавливать сцену, а зрители ревут от возбуждения, отец без слов берет мою руку в безмолвной поддержке. Я беспокоюсь уже не столько за себя – я безнадежна, – сколько за то, что может чувствовать он.
Он здесь из–за меня – ради меня, и я хочу быть для него такой же безмолвной опорой. Отец ловит меня на том, что я изучаю его профиль, и быстро пытается развеять мою нарастающую тревогу.
– Я в порядке, – уверяет он, и я киваю, изо всех сил стараясь ему верить – надеясь, что его нынешнее состояние и расслабленная поза когда–нибудь станут возможны и для меня. – Мы можем уйти, если захочешь. Я тоже не против.
– Может, и стоит, но мы не уйдем, – яростно заявляю я. – Мы имеем такое же право быть здесь, как и любой другой. Мы не граждане второго сорта, папа.
Его ответ тонет в грохоте, когда стадион погружается во тьму, и первые ноты «Tyrant» – одного из ранних хитов Sergeants – наполняют воздух. Искры света взлетают у сцены в сторону открытой крыши, а я устраиваюсь поудобнее, готовясь к шоу.
В течение нескольких минут после выхода Sergeants на сцену рев толпы почти заглушает музыку. Энергия, которую они создают, заполняет каждую пядь пространства, пока Бен неистово выкрикивает каждый текст с мастерством – остальная часть группы в полной синхронизации, наглядная демонстрация того, что они легендарная группа. Неумолимые в своем исполнении, они играют ошеломляющую подборку своих величайших хитов, охватывающих десятилетия наследия, которое они построили вместе, с легкостью превосходя ожидания всех присутствующих, включая меня.
Несмотря на его заверения, я каждые несколько минут поворачиваюсь, чтобы оценить выражение лица отца. Ни разу он не дрогнул. Как он признался в Чикаго, у него были десятилетия, чтобы пережить любую боль, связанную с их расставанием, и годы воспоминаний, созданных с моей матерью, чтобы смыть жало тех, что связывали его со Стеллой Эмерсон Краун. Даже без признания его роли в формировании Стеллы как мощного журналиста, мой отец смиренно и изящно отступил на второй план, не претендуя на свою часть. Он бескорыстно любил ее достаточно, чтобы желать ей процветания – желать ее счастья.
Только шестеро из нас знают детали более сложной истории, стоящей за женщиной, которая вывела на карту легендарную группу, царящую на сцене, но только трое людей прожили ее.
Отец отпустил Стеллу, чтобы она дописала остальные свои главы с другим мужчиной, и, в свою очередь, нашел свои ненаписанные главы с моей матерью – осыпав нас обеих всей любовью своего сердца. Факт, который лишь подчеркивает, почему мой отец остается моим героем. Принимая это, я смотрю на него со всей любовью, что во мне есть.
В этот момент я чувствую, как напряжение нарастает, когда стадион AT&T погружается во тьму, а гитара Рая издает пронзительный звук, завершая последнюю песню. Я поднимаю глаза и вижу Стеллу на табло, она смахивает слезу, прежде чем сжать руку Лекси, лежащую на ее плече. Секунды спустя единственный прожектор освещает Рида за его ударной установкой.
И когда появляется второй прожектор, освещая рояль, и Истон занимает место за ним, та сила, что я собрала, начинает уходить. Оглушительный рев толпы при его неожиданном появлении мгновенно грозит слезами. Отец смотрит на табло и видит улыбающегося Истона, пока рев толпы достигает громоподобного уровня.
За стеклянной перегородкой, отделяющей нас, вся арена гудит от электричества, пока Истон устраивается поудобнее, поправляя микрофон, прежде чем с ухмылкой посмотреть на отца. Рид улыбается ему в ответ, его лицо заполняет табло, он с благоговением оглядывает стадион, давая себе мгновение, – и в его выражении явная благодарность тем, кто кричит за группу, за его сына.
– Спасибо, – Рид говорит в микрофон, парящий над его барабанной установкой. – Тридцать лет назад... латиноамериканская граната ворвалась в мою жизнь и спасла мне семь минут, и я пообещал ей, что использую их наилучшим образом. – Начинается безумие, когда камера на несколько секунд фокусируется на всех четырех участниках Sergeants. На их лицах мелькают отражение и эмоции, пока они стоят в раздумьях на самой большой сцене в мире. Когда шум стихает, камера возвращается к Риду. – Она – причина, по которой мы здесь сегодня вечером, так что я думаю, что будет справедливо отдать наши последние семь минут ей.
Истон с ухмылкой наклоняется к микрофону, его шепот тих.