– Для тебя, мама. – Истон начинает дразнить стадион, повторяя вступительные ноты «Drive» на клавишах своего пианино. Шумная реакция приносит ему одну из самых искренних улыбок Истона. Значимость этой песни для фанатов и ожидаемый бис неудивительны, учитывая обожание и успех фильма.
Отец сжимает мою руку сильнее, я смотрю на него и вижу, что его плечи напряглись, мой шепот его имени теряется в шуме толпы прямо под нами.
Чувствуя его беспокойство, я лихорадочно ищу причину его перемены в настроении. Я тщательно перебираю мысленный архив. Уже после взлета Sergeants к славе Стелла случайно наткнулась на Emo’s и обнаружила Рида, играющего с Sergeants в конце одного из их туров. Они вышли на сцену клуба, чтобы отдать дань уважения своим корням. Рид не знал, что Стелла стояла у подножия сцены, истерически рыдая, пока Рид выкрикивал песню в память о ней. Пока Истон продолжает дразнить стадион мелодичным вступлением, слова отца из бара возвращаются ко мне, жаля как тысяча игл.
Ночь, когда я все узнал, стала одной из самых болезненных в моей жизни. Видеть, как сильно она любит его и как тянется к нему, просто разорвало меня на части. Я порвал с ней сразу же.
О. Мой. Бог.
Я поворачиваюсь к отцу, когда до меня доходит вся тяжесть этого, его нынешняя реакция – порождение того знаменательного момента между Стеллой и Ридом.
– Ты был там, – хрипло шепчу я, глаза наполняются слезами, а он не отрывает взгляда от поля, от сцены. – Ты был там. Ты был там, когда он пел для нее, поэтому...
– Не отпускай, – хрипло отвечает он, его хватка на моей руке сжимается, и я понимаю, что его заставляют пережить один из самых болезненных моментов его жизни.
– Никогда, – тихо говорю я, сжимая его большую руку в обеих своих, с извинениями на кончике языка, когда голос Истона прорывается сквозь шум, и он начинает петь, а мои надежды пережить оставшуюся часть ночи целой и невредимой полностью рушатся.
Даже когда откровение ошеломляет меня, я неизбежно возвращаюсь к мужчине, который завладел моим сердцем так много лун назад, и текст песни начинает избивать меня. Истон продолжает играть навязчивую мелодию, в то время как разбросанные неоновые фиолетовые огни загораются один за другим по всему стадиону. Синтезаторы звучат вместе с Истоном, камера приближается к нему, захватывая детали его лица, а он задает интимные вопросы, наполненные тоской.
Он продолжает медленно наращивать темп, а мое горло начинает гореть. Я прикована к выражению лица Истона, а он опускает глаза, а тяжесть наших ошибок сковывает меня. В эти секунды я становлюсь твердой сторонницей того, что музыка вне времени. Доказательство этого почти осязаемо, потому как годы испаряются, а мы с отцом взаимно ранены мелодией, сидя на первом ряду с четким видом, пока история болезненно повторяется.
Даже хотя я осуждаю обстоятельства за несправедливость того, что мы чувствуем, и последствия, я нехотя отождествляю себя со Стеллой в те минуты, когда она смотрела, как любовь всей ее жизни поет для нее, думая, что потеряна для него.
Жжение этой истины прожигает меня еще глубже, а Истон медленно поднимает голову и смотрит прямо в камеру, в меня.
Весь мир исчезает на заднем плане, пока моя сверхновая звезда поет любовную песню своих родителей, песню от одной родственной души к другой. Импульс продолжает нарастать, и Истон накладывает свое заклинание, очаровывая нас всех, как раз перед тем, как вступают барабаны Рида и раздаются инструменты остальных Sergeants. Песня становится тяжелой, а всплеск фейерверков разрывает ночной воздух. Рид детонирует на барабанах, пока Бен присоединяется к Истону в припеве. Мурашки ползут вверх по моему позвоночнику, и каждый волосок на моем теле встает дыбом от осознания, что я становлюсь свидетелем музыкальной истории, и мужчина, ради которого я дышу, создает ее.
Наполненная душой мелодия и вокал Истона в сочетании с мощным звучанием Sergeants создают идеальную компиляцию будущего и прошлого.
Фейерверки продолжают взрываться над головой, взмывая к куполу стадиона и окрашивая мир в пурпурные и синие тона. Барабаны Рида пронзают ночь, пока Рай выходит вперед, доводя песню до крещендо с гитарным соло, не имеющим себе равных, поднимая его на следующий уровень, прежде чем вернуть все обратно к мелодии.
Свет снова приглушается, Истон в центре, в лучах прожектора, естественно принимая бразды правления, он мягко нажимает начальные ноты, бережно возвращая мелодию туда, где она началась. Он повторяет вступительные слова, и печальный перелив его голоса обволакивает каждое слово, вливая в них его душу. Как только он возвращает нас всех обратно лаской своего голоса, группа снова взрывается движением, исполняя последнюю часть припева. Камеры приближаются к каждому из Sergeants и Истону, в то время как они завершают песню на самой зрелищной ноте, прежде чем свет гаснет.
Каждая душа на стадионе уже на ногах. Я опускаю голову и кашляю, выпуская свои слезы на свободу. Группа собирается у края сцены, и Истон отступает назад, аплодируя им в знак похвалы, пока Sergeants кланяются в последний раз, и ясные чувства мелькают на их лицах на табло, в то время как бесконечные аплодисменты их выступлению пронзают небо.
Как только они сходят со сцены, свет на стадионе включается, а клубы задержавшегося дыма медленно поднимаются к крыше, а поле уже кишит суетой.
Осознание того, что выступление не было откровенной демонстрацией, направленной на то, чтобы ранить нас, – но насколько же оно все равно это сделало, – достаточно, чтобы полностью сломить меня.
Ты – пятно.
И когда я поворачиваюсь и вижу застывшую боль в выражении лица моего отца, я позволяю части своей любви к Истону стать ядовитой. Испытывая отвращение к боли, которую наша короткая история любви причинила нам всем, – и проклятию, которое пришло с ней, – я бросаю вызов всему этому.
К черту любовь.
К черту судьбу.
К черту предназначение, те самые моменты и хаотичные методы космоса, которые свели нас вместе, лишь чтобы разлучить почти таким же образом.
Я больше не хочу иметь с этим ничего общего. Цена слишком высока.
Следующие слова моего отца ненадолго ошеломляют меня.
– Иди к нему, – тихо говорит он, отпуская мою руку, которую я все еще держала. Его глаза наполнены редким поражением, а выражение лица – настойчивое. – Иди к нему, Натали.
Я решительно качаю головой.
– Нет, папа. Все кончено, – сдавленно выговариваю я. – Все давно кончено.
– Натали...
– Я уверена, – осуждающе говорю я, пока последний дым уплывает из стадиона в ночное небо, позволяя проникнуть внутрь еще большей обиде. Даже если это неправильно, я позволяю яду просочиться в меня, потому что это чертовски приятнее, чем продолжать цепляться за надежду на будущее, лекарство от которого больше не в моих руках.
Ты – пятно.
– К черту Краунов, – заявляю я, полная яда. – Всех до единого, включая меня саму. – Я издаю самоуничижительный смешок, побеждая в борьбе с жжением в глазах.
Больше ни слезинки. И не сейчас, но однажды – никакой боли.
– Натали, – взгляд моего отца приковывает мой. – Это действительно то, чего ты хочешь?
– Неважно. Все кончено.
Почувствовав окончательность этого, я снова слышу в голове ядовитый шепот Истона.
Ты – пятно.
Я толкаю отца локтем, доставая телефон.
– Поедем домой и удивим маму.
– Ты уверена? – спрашивает он.
– Да, папа. Поехали домой.
Глава 65. Истон
«From Can to Can’t» – Corey Taylor, Dave Grohl, Rick Nielsen, Scott Reeder
Мама бежит во весь опор к отцу, как только наш гольф–кар поворачивает за угол, ведущий обратно в нашу гримерку. Я не пропускаю покраснение его глаз, прежде чем он выходит и направляется к ней. Она запрыгивает в его ожидающие объятия и осыпает его поцелуями, слезы текут по ее щекам, в то время как он поднимает ее с земли, руки властно сомкнуты вокруг нее. Их шепот эхом разносится по коридору, пока они утешают друг друга дрожащими словами и преданными взглядами.