– Кто, блять, этот парень?
– Парень, который вырос в ужасающей бедности, с пренебрегавшими им дерьмовыми родителями и скитался по свету в полном отчаянии, пока не нашел гитару. Таков его краткий послужной список, и это еще не самое худшее.
– А что худшее?
– Спроси его сам, когда он очнется.
– Пап, мы не лжем друг другу. Или, по крайней мере, я так думал. Теперь уже нет.
– Прости, сынок, правда. Это единственное, что я от тебя скрывал, и то по эгоистичным причинам. Я всегда знал, что мне придется во всем признаться, и, вероятно, это стало бы причиной. Я надеялся, что вы сблизитесь, и он расскажет тебе сам. – Он сухо усмехается. – Не срослось.
– Каким это эгоистичным образом?
Он смотрит на меня.
– Постарайся не обижаться, но ты такой перфекционист, и мне ненавистно это говорить, но я думаю, его состояние затуманило бы твою способность мыслить здраво, и ты упустил бы возможность гастролировать с великолепным гитаристом, и... в свою очередь, ЭлЭл упустил бы шанс исполнить свою мечту. Это был его последний шанс. – Он резко выдыхает. – Я был на его месте, был в таком же отчаянии, как он, и я заметил это сразу. – Выражение лица отца мрачнеет, как всегда, когда он говорит о том периоде своей жизни, за годы до того, как женился на маме. – Он так отчаянно этого хотел, гораздо больше, чем кто–либо другой на прослушивании, и он талантливее более половины гитаристов, которых я знаю. Прости, если это бесит тебя, но я хотел, чтобы он это получил.
– Ты как бы затрудняешь мне возможность оставаться злым, – говорю я, взглянув на него.
Отец не отвечает, его взгляд снова прикован к ЭлЭлу, в то время как я изучаю его, и от него исходит одно лишь сочувствие, и я замечаю свою сумку, болтающуюся в его руке. Отец, кажется, осознает, что завис, и протягивает ее мне.
– Я захватил это, на случай, если ты решишь остаться. Там еще немного съедобного.
Я беру предложенную сумку.
– Спасибо. Мне принесут раскладушку, хотя я вообще без понятия, почему я остаюсь. Я чертовски близок был к тому, чтобы сбросить его с балкона сегодня вечером.
– Родственные души не всегда ладят. На самом деле, они часто сталкиваются лбами. Я понял это за годы. Постарайся понять, сынок, карта, которая ему выпала, была жестокой. Возможно, он и оказался скользким ублюдком, но почему–то ему была уготована роль в нашей жизни.
– Ты веришь в это космическое дерьмо «11:11», пап? Правда?
– А то, блять, как же. Были времена, когда я пытался найти рациональное объяснение, и даже когда мне это удавалось, за этим объяснением должна была быть другая причина. Я годы назад перестал пытаться в этом разобраться.
– Я прекрасно понимаю, о чем ты. Десять минут назад не понял бы, но поверь, у меня ум за разум заходит.
Он качает головой, в его глазах настороженность.
– Факты есть факты, и то, что происходило на протяжении лет – особенно в нашей семье, – большинство сочло бы чередой совпадений, но я считаю это маленькими чудесами. – Он тяжело выдыхает. – Я чертовски вымотан. Я возвращаюсь в отель. Напиши, когда он очнется.
– А если нет? – спрашиваю я, и мы разделяем долгое, многозначительное молчание.
– Тогда это будет трагедия, – отвечает он, бросая взгляд на ЭлЭла, прежде чем отвести его.
– Я не ненавижу его, и я даже не так уж зол теперь, но не могу понять, почему, – признаюсь я.
– Он выглядит довольно безобидным на системе жизнеобеспечения, и, возможно, потому что ты наконец понял, что под всей его ложью – страдающий человек, а я воспитал хорошего человека.
Я сглатываю, снова сосредотачиваясь на ЭлЭле.
– Что, черт возьми, нам делать с нашим туром? Я не хочу оставлять его в больнице. Я не думаю, что смогу выйти на сцену, если он... будет здесь, в таком состоянии.
– Всему свое время, – говорит он, – а до этого еще далеко. Мы во всем разберемся.
– Да? – мне удается ухмыльнуться. – Собираешься вернуться из отставки?
– Точно нет, – он усмехается. – И я барабанщик.
– Лучший из ныне живущих, – добавляю я.
Он похлопывает меня по плечу на прощание.
– Люблю тебя.
– Я тебя тоже, – говорю я, пока он оставляет меня в комнате с ЭлЭлом, который дышит сейчас только благодаря аппарату.
Открываю свою сумку, достаю зубную пасту и щетку, чистую футболку и дорожный брусок папиного «Айриш Спринг». Не могу сдержать ухмылки при виде этого и направляюсь в крошечную ванную ЭлЭла, чтобы принять душ. Сегодняшний вечер определенно принял оборот, которого я не ожидал. Отвлеченный последними четырьмя часами, я понимаю, что по старой привычке поставил телефон на раковину, только когда выдавливаю пасту на щетку. Я не делал этого месяцами. Разница в том, что с другой стороны экран остается темным. Сокрушительная боль обрушивается на меня, и я заново прокручиваю каждую деталь прошедших часов.
Она подписала.
Разбитый и опустошенный, мои мысли снова возвращаются туда, где они были последний год. Я устраиваюсь на только что принесенной кровати, которую поставили рядом с кроватью ЭлЭла, – качество оказалось куда лучше, чем я предполагал. Благодарный за удобство, я сажусь на нее, поправляю подушки и притягиваю к себе сумку.
Проглатываю «Тайленол» и запиваю водой, которую оставил отец, бросаю взгляд на ЭлЭла. По словам специалиста, он еще далеко не в безопасности, его прогноз неопределенный, но его коматозное состояние говорит само за себя.
ЭлЭл запустил свою болезнь, чтобы играть в рок–звезду и успевать за группой и ее образом жизни. Он так отчаянно этого хочет, что рисковал ради этого жизнью, и держит на меня обиду за то, что я не соответствовал. Он был измотан все турне. Чувство вины накрывает меня от осознания, как легко я навешивал на него ярлыки и отмахивался от него. Я записал его в разряд функционирующих наркоманов. А все это время его тело предавало его. Даже если его долбанутое поведение и оправдывало некоторые мои реакции, именно его зависть – оказаться на моем месте, с моими возможностями и преимуществами – поставила нас по разные стороны баррикад. Он хочет того, что есть у меня: моего здоровья, моей карьеры, моего сценического присутствия и любви достойной женщины.
С момента моего расставания с Натали я понимаю – до определенной степени он прав: я медленно саморазрушался. И пока это продолжается, я все ближе к тому, чтобы стать тем музыкантом, которым клялся не быть.
Мне нужно с этим покончить. Сегодня. Сейчас.
Я не могу позволить, чтобы моя жизнь утекала сквозь пальцы, как бы ни болело мое сердце. Возможно, сейчас я разбит, но я бы прошел через все это снова, просто чтобы вновь ощутить то, что чувствовал, когда у меня была возможность любить ее. Как бы катастрофически это ни закончилось, я знаю без тени сомнения: я бы повторил все снова.
Проведя руками по волосам, я роюсь в сумке в поисках еды, которую припрятал отец, и моя рука натыкается на край рукописи, что лежала там месяцами. Снова взглянув на ЭлЭла, я откладываю сэндвич и открываю пластиковую обложку.
«Драйв»
Воспоминания об истории любви, переданной через музыку.
Автор: Стелла Эмерсон Краун.
Перелистывая первые несколько вступительных страниц, я замечаю, как маленький конверт с адресом моей матери сползает с рукописи и падает мне на колени. Вскрыв его, я сразу узнаю почерк моего отца.
Стелла,
Я сижу в этом отеле уже два дня, ожидая, когда смогу на тебе жениться.
Это верх иронии. Я ждал тебя так долго, что иногда мой разум возвращается к тем временам, когда мы были не вместе. Когда я чувствовал себя беспомощным, безнадежным, и думал, что жизнь никогда не даст мне шанса, как бы я ни боролся. Ты стала этим шансом, и потерять тебя было агонией.
Единственное, что заставляло меня двигаться дальше, – это вероятность, что этот день настанет, и надежда, что ни у одного из нас не будет колебаний, чтобы потребовать то, что всегда принадлежало нам.