Ошеломленная только что пережитым, я кладу рукопись на одеяло, глядя на быстро темнеющее небо. Мы лежим несколько минут в тишине, пока я перевариваю прочитанное, вихрь чувств. Поворачиваю голову и вижу, что взгляд Истона прикован ко мне.
– Скажи что–нибудь, – шепчет он.
– Теперь совершенно очевидно, почему мы родились с такой небольшой разницей, – мне удается улыбнуться сквозь слезы. – Мои родители были в свадебном путешествии, а твоя мать... подтверждала их отношения. – Я качаю головой. – Все это так безумно. Наши истории такие разные и в то же время такие похожие. Это как... я не знаю, что со всем этим делать, – я делаю неровный вдох, мое сердце обнажено, эмоции берут верх, и я позволяю словам вырваться наружу.
– Мой папа пытался на Суперкубке. Правда пытался. В основном, он держался, но та песня заставила его заново пережить ту ночь, и это не имело значения. Не имело значения, сколько времени прошло – он чувствовал это. Видеть, как он переживает это снова... это был сущий ад. Я так злилась на твою мать, на тебя, на наши обстоятельства, на то, во что мы превратились, именно так я смогла...
– Подписать документы, – заканчивает он за меня. – Я не могу винить его, Натали. Просто не могу больше. – Истон тяжело выдыхает. – Я был настолько глуп, что верил, будто время имеет значение. Но любовь, как и музыка для многих, в том, что она...
– Вне времени, – заканчиваю я за него. – Именно так я чувствовала себя, читая их письма, будто все это происходило на моих глазах. – Еще одна слеза скатывается по щеке, я качаю головой. – Я не знаю, что сказать. Я просто...
– Тебе не нужно объяснять это мне, – успокаивает он. – Но я был чертовски слеп к тому, сколько ты видела. Я всегда таким был. Ты видела, как это разрушало твоего отца и наши семьи, а я был слишком поглощен тем, что чувствовал к тебе, чтобы разглядеть, что во многом ты была права. Мне жаль.
– Да. Но я тоже вижу. Я вижу, как она по–настоящему любила его. Я... я...
– Ясность, понимание, раскаяние, – снова заканчивает он за меня. – Вот почему я здесь. Я хотел, чтобы это было у тебя, чтобы ты обрела так необходимую, так заслуженную перспективу, если все еще хочешь ее. Ты дорого заплатила за нее. Мы оба заплатили. Черт возьми, я знаю, что нуждался в ней и нашел ее здесь. – Он присаживается. – Я пытался ненавидеть его, но чем больше я читал, тем больше понимал, кто такой Нейт, и ненависть испарялась. Где–то в глубине души я знал, что если прочту это, то не смогу возлагать на него ответственность.
– Боже, через что мы заставили их пройти, – говорю я. – Мне так жаль всех их.
– Победителей не было, – говорит он.
– К этому выводу я пришла месяцы назад.
Истон кивает.
– По крайней мере, теперь мы понимаем, почему они отреагировали именно так и были поначалу так чертовски непреклонны в том, чтобы разлучить нас.
– Это так странно, но я больше не зла.
– Я тоже, – тихо напевает он, поднимая глаза к багровеющему небу.
– Мне просто... грустно. – Я прижимаю обе руки к ноющей груди. – Боже, это так больно.
– Есть кое–что еще, – говорит он, доставая из кармана конверт, – но я должен забрать это обратно с собой.
Я открываю его и вижу письмо, адресованное Стелле. Новые слезы наворачиваются на глаза, пока я читаю письмо Рида к Стелле в день их свадьбы, и заканчиваю его на выдохе, граничащем с рыданием.
– Боже, это так прекрасно. Спасибо, что поделился этим со мной.
– Наверное, не стоило, и не думаю, что мама осознавала, что оставила его там. Но мы уже зашли так далеко... и есть еще кое–что.
– Эм, Истон, взгляни на меня, – я провожу рукой по своим горящим щекам. – Ты правда думаешь, что я готова к этому?
– Не в этом смысл, – он указывает подбородком на бумагу. – Посмотри вниз, на бланк.
Я поднимаю его, и даже в сгущающихся сумерках мне удается разглядеть логотип.
– «Edgewater», – я задыхаюсь от изумления. – Это просто... вау.
– Интересно, в каком номере это было, – задумчиво говорит он. – Интересно, помнит ли папа.
– Готова поспорить, что помнит, но, пожалуйста, не говори мне, потому что у меня есть ощущение, что это меня окончательно добьет.
– Но это же круто, да?
Прикусываю губу, чтобы скрыть дрожь, и киваю в согласии.
– Мы требовали слишком многого, не так ли? – Я вытираю глаза рукавом свитера. – Были обречены с самого начала.
– Я не это вынес для себя. Теперь мой вывод во многом схож с выводом моего отца, – он выдыхает. – У меня полно обиды и уважения к Нейту Батлеру, на которое я раньше был бы неспособен.
– Он хороший человек.
– Да. Я бы хотел... черт... – он выдыхает, – чего бы я хотел. И как бы чертовски тяжело мне это ни было признавать, у них у всех было полное право на их первоначальную реакцию. Когда они пытались с этим смириться...
– Мы все остальное просрали сами, – заканчиваю я за него.
Он сдержанно мне кивает.
– Спасибо тебе за это, – говорю я, прижимая рукопись к груди. – Интересно, мой отец читал ее?
– Он это прожил, – говорит Истон, – но я так не думаю. Мама говорит, что с оригиналом связывались ее агент и адвокат, а он отказался иметь к этому какое–либо отношение.
– Правда? – Я качаю головой, пока в уме крутятся десятки ответов на вопросы, которые мне никогда не приходило в голову задать. Воцаряется тишина, и я начинаю складывать кусочки пазла.
– Тебе предстоит многое переосмыслить, – говорит Истон, – потребуется время, но ты справишься.
– Мой папа был крутым, – я ухмыляюсь, крепче прижимая рукопись.
– Мой был мудаком, – говорит он, – и крутым.
– Что ты чувствуешь по поводу той части, где он... чуть не...
– Покончил с собой? – Истон качает головой, смахивая пыль с джинсов. – Я никогда не думал, что он способен на такое, но иногда, когда мне очень плохо, я понимаю эти мысли... Честно, я с трудом могу представить ту его версию. Живущим на матрасе, голодающим, на гребаном полу.
– Твоя мама спасла его, вымыв ему голову, – быстрая слеза наворачивается и скатывается, а он ловит ее большим пальцем, на мгновение зачарованно глядя на нее.
– Господи, Краун. Знаешь, ты всегда так со мной поступаешь. Только что я была эмоционально стабильна и более–менее собранна, и вот, рядом с тобой, я – чертова развалина.
– Какая красивая развалина, – парирует он.
Я оглядываюсь, в то время как солнце скрывается.
– Чем ты занимался весь день?
– Смотрел на свою красивую жену.
– Бывшую жену.
– Верно, – говорит он, вставая и протягивая мне руку. – Пошли, Красавица. Я отвезу тебя домой.
Обратная дорога до моей квартиры проходит в тишине, а я обдумываю прочитанное, которое ощущалось скорее как пережитое. Историю любви наших родителей во всей ее полноте. Эмоции бушуют в груди, а ум лихорадочно работает от того знания, что есть теперь у нас обоих.
Джоэл останавливает внедорожник в двух зданиях от моего и паркуется между двумя машинами, чтобы оставаться незамеченными. Когда он выходит, от Истона, сидящего рядом со мной и уставившегося в свое окно, исходит странная энергетика. Я не могу его раскусить, пока впитываю его профиль – насколько это возможно в темном салоне.
– Итак, теперь мы оба знаем, – констатирую я очевидное, мое восприятие меняется с каждой секундой. – Ты... чувствуешь, что это было ошибкой... что мы были ошибкой?
– Никогда. И никогда, блять, не буду, – его заявление бьет глубоко. – Так что да, теперь мы оба знаем, – говорит он, и его голос хриплый. – Забавно, хотя.
– Что?
– Их история не меняет значимости нашей. – Мне удается заметить, как он облизывает уголок рта, все еще глядя на припаркованную рядом машину.
– Так что, теперь мы пытаемся простить друг друга? – спрашиваю я.
– Я хочу... Видишь, дело в том, что я никогда не буду сожалеть о нас, Красавица, потому что... – он, кажется, перебирает слова, тщательно выбирая каждое, – и я ненавижу это, потому что это в новинку, и я знаю, что это из–за нас, Истона и Натали, после апокалипсиса.